Проснувшись утром, мы до половины наполнили ведро‑парашу. Нам здорово мешали ночные и ручные кандалы, так что мочиться пришлось, передавая ведро друг другу, но в конце концов мы справились. Закончив с этим, мы стали ждать, когда придут охранники и откроют камеру, чтобы мы могли вынести ведро в уборную, но никто не появлялся. От ведра воняло, над ним кружились крупные мухи. Постепенно в камере снова стало жарко (не жарче, впрочем, чем в моей нью‑йоркской квартирке), но вонь была ужасающая.

– А здесь, оказывается, есть крысы, – заметил Фергал, пока мы ждали, чтобы кто‑нибудь пришел.

– Я что‑то ни одной не видел, – сказал я.

– Есть здесь и крысы и ящерицы, и они ползают по тебе, пока ты спишь, – подтвердил Энди.

Прошедшей ночью он действительно несколько раз просыпался с испуганным криком, но я считал, что крысы ему просто почудились, пока не увидел пару этих отвратительных тварей, которые шныряли за дверью. Щель под дверью камеры была не больше полудюйма шириной, но я знал, что крысы способны на многое, если захотят. Впрочем, крыс я никогда не боялся, и их присутствие меня не смущало; ящериц я бы, пожалуй, тоже как‑нибудь пережил. Что касалось остальных, то я был уверен – со временем ребята привыкнут и к тем и к другим.

– Ничего, привыкнешь, – сказал я Энди, но он с сомнением покачал головой.

Мы прождали все утро, но тюремщики так и не появились. Только ближе к вечеру дверь камеры отворилась, и надзиратель поставил на пол кувшин с водой и три миски с вареным рисом.

– Veinte minutos , – сказал он и ушел, снова заперев дверь.

Мы с жадностью набросились на еду и напились воды. Примерно через полчаса надзиратель вернулся, чтобы забрать посуду и кувшин. Воду мы выпили не всю, поэтому, прежде чем отдать ему кувшин, каждый из нас сделал еще по нескольку глотков.

– Послушай, приятель, нам надо вынести парашу, – сказал ему Скотчи, но охранник его не понял.

– Ведро, понимаешь? Эль ведро ! – попробовал свои силы Энди, но дверь камеры уже закрылась.

Поздно ночью меня укусила какая‑то крупная тварь. Я решил, что это паук, и испугался, что он может быть ядовитым, но утром я все еще был жив и чувствовал себя довольно сносно. Весь день Скотчи занимал нас разговорами, не позволяя замыкаться в молчании, и нам удалось сохранить относительно бодрое настроение.

Ведро к этому времени было уже полнешенько: моча переливалась через край, к тому же у кое‑кого из нас начались нелады с желудком. Мы надеялись, что уж сегодня‑то нам разрешат вынести нечистоты, но мы ошиблись. Как мы узнали впоследствии, парашу здесь выносили только через два дня на третий. Как я уже упоминал, тюрьма была построена прямоугольником, по одному блоку камер с каждой стороны, но в настоящее время один из четырех блоков пустовал, так что их оставалось три, и заключенным разрешалось вынести нечистоты и слегка размяться в тюремном дворе раз в три дня. По утрам мы слышали доносящиеся со двора шум и голоса и думали, что в конце концов придет и наш черед. Во всяком случае, мы на это надеялись.

В этой тюрьме никто не работал, зато не было ни тюремной лавки, ни больницы. Все заключенные постоянно находились в своих камерах, если не считать короткой прогулки раз в три дня. По нашим подсчетам, заключенных было человек триста–четыреста плюс тридцать или сорок охранников – точнее мы сказать не могли.

Когда заключенных выводили во двор, до нас доносились голоса, а однажды прямо под дверью нашей камеры кто‑то сказал: – Gringos . Хэлло, Америка!

На третье утро нашего пребывания в тюрьме в нашу камеру вошли охранники. Они сняли замки, которые соединяли цепи от ножных колец с головками рым‑болтов, и, сложив замки в мешок, вышли, оставив дверь незапертой. Несмотря на то что наши руки были скованы, мы тотчас вскочили, готовясь выйти наружу, но охранники закричали, показывая знаками, что мы должны снова сесть.