Ну да ладно — последнее ещё впереди, а пока он сопровождает графа Нессельроде и полковника Орлова на переговоры о сдаче Парижа…

Возле Пантенской заставы русских парламентёров встретил маршал Мармон и предложил переехать к Виллетской заставе, где должен был находиться маршал Мортье, герцог Тревизский. Время близилось к пяти часам, артиллерия обеих сторон молчала почти повсеместно, но отошедшие за линию городских застав французские войска занимали позиции, готовясь к обороне. Орлов обратил внимание на то, что защищать столицу Франции собираются лишь те, кому это было положено по долгу службы — офицеры и солдаты армии и национальной гвардии. Горожан на улицах почти не было, да и те, кто появлялся, явно спешили по своим делам…

Герцога они нашли у Виллетской заставы, он только собирался ехать на встречу; присмотрели подходящее место для переговоров — небольшой кабачок по соседству. В этом простом, но по-парижски уютном заведении и пошла речь о судьбе столицы Франции, самой империи и её воинства. Но если с русской стороны в разговоре активно участвовали и граф Нессельроде, и Орлов, то у французов говорил один лишь маршал Мармон, тогда как Мортье принял на себя (так определил Михаил) роль «страдательную»: он внимательно слушал и парламентёров, и герцога Рагузского, выражая своё согласие или несогласие кивком или отрицательным покачиванием головы.

Требование русских сдать город со всем гарнизоном маршалы отмели сразу же, как в корне неприемлемое. Они «объявили единодушно, что лучше погребут себя под развалинами Парижа, чем подпишут такую капитуляцию». Затем начался долгий и достаточно бесполезный разговор с подсчётами, кто в каких сражениях побеждал, как складывался общий ход войны на различных её этапах — о том говорил в основном Мармон… Беседа грозила затянуться, но вдруг раздалась орудийная и ружейная пальба. Собеседники вскочили на ноги, с недоумением глядя друг на друга. Первой мыслью у каждого было, что русские нарушили перемирие и вновь идут на штурм города…

Тишина возвратилась столь же внезапно, как и разорвалась. Вскоре в трактир вошёл французский офицер, доложивший маршалам, что русский генерал Ланжерон, ещё не уведомленный о заключении перемирия по причине своей отдалённости от главных сил, взял с боем Монмартрские высоты.

«Рано поутру [18 (30) апреля] император Александр отправил к нему адъютанта, повелевая тотчас и не смотря ни на какие препятствия, идти на Монмартр. Ланжерон, ночевавший у Блан-Мениля, уже был на марше к Монмартру. Услышав на заре сильную пальбу у Лавилета и не получая никакого приказания от Блюхера, он, как опытный воин, сам собою решился идти туда, где слышалась пальба. После некоторой задержки от распоряжений Блюхера он одолел все затруднения и подошёл к Монмартру. Государь повторил ему повеление взять Монмартр. Ланжерон возложил исполнение дела на сподвижника своего Рудзевича, и в десять минут Рудзевич взял Монмартр приступом. Из 30-ти защищавших его орудий 29 досталось победителям. Тогда получил граф Ланжерон повеление Императора Александра прекратить военные действия, ибо переговоры о сдаче Парижа уже были в полном ходу. Граф Ланжерон поставил караулы у Парижских застав, расположил войска по уступам Монмартра и взвёз на него 84 орудия, обращенные против Парижа. Обняв Рудзевича и благодаря вверенные ему войска, граф Ланжерон, обыкновенно весёлый, сложил на груди руки свои и в каком-то грустном раздумье смотрел с Монмартра на Париж, где проводил он беззаботно молодость свою и куда судьба привела его опять, после бесчисленных испытаний на полях битв.