|
Улицы были пусты; казалось, бесчисленное народонаселение Парижа бежало из него; но оно находилось только в оцепенении. Сами мы, в руках у кого находилась участь такого множества людей, сами мы походили на тихую патруль, объезжавшую улицы оставленного города. Каждый из нас был погружён в мыслях, и мне не приходит на память, чтобы сказано было в продолжение этого переезда хоть одно слово, которое бы стоило быть сохранено. Однажды маршал Мармон подозвал к себе одного из адъютантов и тихим голосом отдал ему какой-то приказ. Адъютант отправился. И через несколько минут мы услышали в соседней улице шум, причиняемый отрядом, идущим с пушками. Этот шум не прекращался во всё продолжение переезда нашего; его направление совершенно утвердило меня в первой мысли моей, что оба маршала, не желая подвергнуть Париж бедствию, которое бы неминуемо навлекло на него сопротивление, несогласное с их силами; не желая также увидеть себя вынужденными к эксцентрической ретираде, которая могла бы их лишить возможности соединиться с Наполеоном, решились, с общего согласия, выйти из города на их естественную коммуникацию».
Это действительно было так — французские войска тайком оставляли город… Но как же был не похож Париж конца марта 1814-го на сентябрьскую Москву 1812 года — того времени, когда к её стенам подошли алчные полчища Наполеона! А ведь в общем смысле обстановка была такая же… Hotel герцога Рагузского был ярко освещен — чуть ли не единственный во всём городе — и полон народу. Михаилу показалось, что все эти люди ждали только его, представителя русского командования. Все, кто был в доме, мгновенно окружили маршала и его спутника, но потом быстро разошлись в разные стороны, разбились на кружки и группы, что-то оживлённо между собой обсуждая. Мармон, препоручив Орлова адъютантам, удалился к себе в кабинет для решения неотложных дел. Герой наш не раз бывал в расположении неприятельских войск и хорошо изучил военные нравы французов. Как характерное для них качество, он отмечал «счастливое смешение некоторого тщеславия с необыкновенной вежливостью». Правда, сейчас, в эти роковые для Франции и французов дни, указанные качества приняли некую болезненную остроту и раздражительность… Один в неприятельском стане, Михаил многим из них показался прекрасной мишенью для того, чтобы сорвать зло, наговорить ему обидных, пусть и не очень справедливых слов. Поэтому вскоре он вновь оказался в центре внимания. — Много ли в вашем лагере казаков? — спрашивал один офицер. — Что касается до меня, то мне показалось ныне, что на нас нападает целая армия казаков, так войска ваши сражались врассыпную! — Это было действие вашей прекрасной защиты, — польстил самолюбию собеседника Орлов, но тут же парировал удар: — А вы знаете, что русские равно не боятся битвы свалочной, как и стройного сражения. — Знаете ли вы, где император Наполеон? — спрашивал другой. — Он ночует ныне в Мо. — Как?! — изобразил удивление Михаил. — У генерала Сакена, который, насколько мне известно, и не думал выходить оттуда с тремя корпусами своими? — А! У вас ещё три корпуса в Мо! — оживился француз. — Подлинно прекрасная победа — раздавить 30 тысяч храбрых силами целой Европы! — Не сердитесь на нас слишком за нашу вежливость, — отвечал Орлов. — Мы хотели во что бы то ни стало отблагодарить вас за посещение, которым вы удостоили нас точно в таком же сопровождении. Вспоминая своё пребывание «в гостях» у герцога Рагузского, Орлов писал: «Такая война слов и фраз продолжалась бы ещё и более, если б они не заметили, со свойственной французскому народу вообще сметливостью в разговоре, что существенно ни в мыслях моих, ни в чувствованиях не было ничего особенно враждебного для их самолюбия. Мало-помалу эпиграммы заменились разговором более дружелюбным, и не более как через час мы уже беседовали так откровенно и приятельски, что все были довольны друг другом. |
