— Ваш государь сказал, чтобы я сопроводил вас к герцогу, — закончил француз свой недолгий рассказ.

Понятно, что обращаться за разъяснениями и дополнительными указаниями к Александру I, увлечённо разглядывавшему Париж через подзорную трубу, Михаил не стал.

— Поедемте! — сказал он французу.

Войска маршала Мармона находились прямо напротив русских позиций.

Между тем в бой за Париж вступали всё новые силы, огневое противодействие нарастало, так что всадникам пришлось скакать под градом ружейных пуль и картечи. Они пересекли русские линии, приблизились к неприятелю, и в первой же цепи французских стрелков Михаил увидел герцога, стоявшего с обнажённой шпагой в руках — он отдавал распоряжения солдатам своих изрядно поредевших батальонов. Заметив русского офицера, Мармон подошёл к нему, сказал просто:

— Я — герцог Рагузский! Кто вы?

— Гвардии полковник Орлов, флигель-адъютант российского императора, желающего спасти Париж для Франции и для мира!

— Это также наше желание и единственная надежда; без того всем нам осталось бы только умереть здесь.

После этих красивых фраз маршал спросил о том, чего же хотят русские. Орлов отвечал, что следует прекратить огонь, отвести французские войска за городские заставы и назначить комиссию для переговоров о сдаче Парижа. Это были требования победителей, так что герцогу Рагузскому оставалось лишь назначить время и место встречи с русскими уполномоченными — была названа Пантенская застава. По приказу маршала барабаны ударили отбой.

Орлов повернул коня, чтоб возвратиться к государю вестником мира…

Кстати, для кого-то бывает очень тяжело внезапно прекратить военные действия.

«Наши стояли в двухстах шагах оттуда. Барабаны ударили сбор; офицеры разъезжали по рядам, и только небольшое количество самых отчаянных солдат упорно продолжали стрелять в неприятеля. Никогда не забуду комического неудовольствия одного русского гренадера, которого я не допустил выстрелить, приказав ему воротиться к его роте. Он взглянул на меня с видом упрёка и сказал умоляющим голосом, указывая рукой на французского стрелка, которого, вероятно, почитал личным врагом своим: “Ваше высокоблагородие, позвольте мне только этого подстрелить”. Разумеется, что я не дал свободы его мщению или гневу, и он, возвратясь в ряды, ворчал против того, что называл моей непонятной несправедливостью».

По прибытии Михаил доложил императору о разговоре с маршалом Мармоном. Государь подтвердил, что принять капитуляцию Парижа уполномочиваются тайный советник граф Нессельроде и полковник Орлов; сопровождать их должны были австрийский полковник Парр, адъютант князя Шварценберга, и штабс-ротмистр Кавалергардского полка Петерсон, в недавнем прошлом — дипломатический чиновник, состоявший в Берлинской миссии.

Право слово, об Александре Христофоровиче Петерсоне следует сказать несколько слов. В июне 1812 года ему уже было 53, однако он «…поступил на военную службу подпоручиком и за отличия, оказанные в делах под Витебском и Смоленском, награждён орденом Св. Владимира [4 ст.] с бантом, а за Бородино, где он был ранен пулею в голову, — золотым оружием; 6 февраля 1813 года он был переведён за отличие в кавалергарды, с производством в поручики; 23 марта того же года произведён в штабс-ротмистры. В кампанию 1814 года состоял при отряде А. X. Бенкендорфа, при чём особенно отличился в деле при Лувене, где взял 21 орудие, из коих 16 потопил, а 5 доставил к Бенкендорфу, за что награждён орденом Св. Георгия 4-й ст.».

Да это же просто созвездие наград для обер-офицера — все самые почётные боевые регалии, полный набор, так сказать! «Георгий», «Владимир с бантом», золотая шпага «За храбрость» и перевод в гвардию! Не хватало лишь звания флигель-адъютанта, но Петерсон и так был камер-юнкером.