Я смотрю вниз.

Он выбросил раскрытую ладонь.

— Сожалею, брат, — говорит он.

Ага, сожалеет он.

Ну спасибо, мудила.

4

Когда я стоял на коленях над люком, в жалких десяти сантиметрах от рассеивающего поля, и передо мной маячила весьма реальная возможность превратиться в биомассу для голодных колонистов Нифльхейма, я снова задумался о том, правильно ли поступил, приложив большой палец к панели считывателя биоданных в кабинете Гвен Йохансен девять лет тому назад.

И даже сейчас мне пришлось признать: да, правильно. Незачем и спрашивать.

Покинув кабинет Гвен, я не пошел домой. Хотя мне очень этого хотелось: я устал, проголодался и мечтал о горячем душе. Однако я не мог показаться дома — по той самой причине, по которой не мог ответить отказом на соблазнительное предложение Гвен о возможном бессмертии, пусть даже в таком урезанном варианте. Видите ли, я попал в черный список Дариуса Бланка, и, насколько я тогда понимал, реалистичного способа быть вычеркнутым из него не существовало.

Корень этой проблемы — как, впрочем, если подумать, и большинства моих проблем — тоже заключался в Берто.

Берто был единственным человеком на «Драккаре», которого я знал до того, как сдал образец ДНК Гвен и вручил другим право распоряжаться моей жизнью. Мы с Берто познакомились в школе. Он был высоким, спортивным и на удивление симпатичным парнем, если учесть, что из него в итоге выросло, а я… я был таким же, как сейчас, только ростом поменьше. Мы сдружились на почве любви к симулятору полетов — который Берто освоил на уровне аса за час, а я так и разбивался до самого выпуска — и ненависти к школьной администрации. В моем случае ненависть была взаимной: их бесило, что я одержим историей, вместо того чтобы изучать полезные предметы. Зато Берто, несмотря на наши совместные усилия, учителя обожали как родного сына. В десятом классе препод по высшей математике предупредил Берто: если он хочет полностью раскрыть свой потенциал, ему не стоит проводить со мной так много времени.

Думаю, мой друг воспринял это как очередной вызов.

Собственно, вот единственное, что вам нужно знать о Берто: он был одним из тех противных детей-вундеркиндов, у которых с первого раза идеально получается все, за что они ни возьмутся. Когда нам было по пятнадцать, мама подарила Берто ракетку для игры в погбол. Он не брал уроков, не вступил в дворовую лигу. Он всего лишь пару месяцев постучал мячом о стену здания школьной администрации после уроков, чтобы понять принцип, поиграл один сезон за школьную команду, а потом взял и подал заявку на участие в профессиональном турнире. Никто понятия не имел, кто он и откуда, когда Берто явился на первый матч. Он выиграл его с лёту, а к концу недели занял второе место в своей возрастной группе. На следующий год он взял первое место в любительской лиге. Летом после нашего выпуска он начал играть за деньги. К тому времени, как он оставил игру ради серьезных полетных тренировок, в планетарном рейтинге игроков он занимал десятое место.

Я бы не стал об этом упоминать, но спустя восемь лет, когда я жил в отстойной квартире в самом непрестижном районе Кируны, Берто как раз прошел отбор и получил место в экипаже «Драккара». Мы сидели в кафе под названием «У пьяного Джо», прихлебывали чай и убивали время в ожидании трансляции матча на большом экране над барной стойкой, как вдруг приятель признался мне, что подумывает в последний раз принять участие в весеннем турнире профессионалов, перед тем как исчезнуть в неизвестности.

— Только представь, — добавил он, — если после стольких лет перерыва в спортивной карьере я возьму этот кубок, то стану легендой! Обо мне будут вспоминать даже сто лет спустя!

Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что легендой он, конечно, станет, но не потому, что после восьмилетнего перерыва выиграет мировое первенство, а потом исчезнет в лучах заката.