Он ложится и закидывает руки за голову.

— Есть к чему стремиться.

— И не говори. — Я собираюсь сказать, что бывают в жизни такие моменты, когда даже чистка камеры реактора может показаться не самой плохой идеей, как вдруг вспоминаю про разговор в кафетерии. — Слушай, пока не забыл: ты случайно не натыкался на Берто по пути сюда?

— Нет. А что?

— Я встретил его утром в столовой. И он вроде как намекнул, что видел тебя. Мне кажется, он что-то подозревает.

Восьмой пожимает плечами.

— Если придется ему признаться — значит, так тому и быть. Конечно, он придет в ужас, но вряд ли побежит плакаться командованию. Он виноват в случившемся не меньше нашего.

— И то правда. — Я пытаюсь еще что-то сказать, но на меня нападает зевота. Восьмой уже закрыл глаза. Я пихаю его в бок: — Подвинься.

Он откатывается к краю кровати. Я снимаю ботинки и вытягиваюсь рядом. Довольно странно делить постель с самим собой, но, думаю, мы как-нибудь привыкнем.

Я уже начинаю засыпать, когда вспыхивает видеоэкран с сообщением.

<Команд-1>: Барнс, немедленно явитесь к главному шлюзу. У нас проблемы.

Я чувствую внезапный толчок сердца. Вдруг Берто прокрался обратно к Маршаллу и заложил нас?

Нет. Если бы командор узнал, он не стал бы слать сообщение. Сюда отправили бы охранников с огнеметами и пластиковыми наручниками, чтобы повязать нас обоих. Я поворачиваю голову к Восьмому, который лежит с закрытыми глазами.

— Думаю, они по твою душу, брат, — говорит он.

Я сажусь.

— Нас вызывают, Восьмой.

— Да. Если это убойная работа, то твоя очередь. Если рутинная, то сегодня тоже твоя, потому что я еще не отошел от восстановления.

— А если ни то и ни другое? Выбросим кулачки?

— Не-а, — говорит он. — Ты мне в любом случае должен.

Он переворачивается на бок и натягивает простыню на плечи. Я трачу драгоценные секунды, пялясь на его затылок, потом свешиваю ноги с края кровати, сажусь и надеваю ботинки. Когда я захлопываю за собой дверь, он уже храпит.

8

Работы под куполом у меня полно. Поскольку я не прикреплен ни к одному отделу, то каждые два дня меня откомандировывают туда, где требуется выполнить очередную тяжелую или грязную работу. Я чистил кроличьи клетки в сельскохозяйственном отделе. Заступал охранником на смену в отделе безопасности. Однажды даже замещал секретаря Маршалла, когда тот взял отгул по болезни — как потом выяснилось, он пытался изготовить алкоголь в домашних условиях и попытка окончилась плачевно. Такого рода назначения мне подбрасывает полуавтономная система, управляющая кадрами колонии. Но когда я получаю прямой вызов от командования, меня вряд ли попросят таскать коробки. Придется выполнять свою настоящую работу.

А в чем она заключается, мне четко объяснили в первый же день моего пребывания на станции «Гиммель». Утром первого дневного цикла мне удалось отыскать туалет и, после нескольких позорных и неудачных подходов, даже сообразить, как помочиться в условиях невесомости. Потом я нашел каюту, где раздавали пищевые пайки. Я даже выбрал себе гамак среди сорока прочих, подвешенных в просторном помещении, похожем на конференц-зал. Запах там стоял странный, но и к нему я начал понемногу привыкать. Как мне казалось, я вполне неплохо обустроился в новой жизни.

Я дремал, пристегнувшись к гамаку, и наконец-то почти смог представить, что парю в невесомости, а не бесконечно падаю вниз, когда меня ткнули под ребра чем-то твердым и острым. Я машинально отбил атаку, нечаянно отправив гамак в стремительное вращение вокруг горизонтальной оси. Распахнув глаза, я попеременно увидел пол, стену и потолок, и только потом появилась женщина, ткнувшая меня в бок: высокая, бритая налысо и темнокожая, в бесформенном сером комбинезоне — униформе постоянных работников станции.