Миновав прихожую, я оказываюсь в гостиной; потолок здесь низкий, но это почему-то не вызывает дискомфорта, даже при моем росте. Комната обставлена добротной резной мебелью, которой на вид не меньше пятидесяти лет. На столе уже стоят две большие фаянсовые чашки, примерно такого же качества и возраста, как и мебель, и бульотка с кипятком. Из угощения — сэндвичи с сыром и ветчиной, масло, неясного происхождения джем и тарелка с разными видами печенья (внучатые племянники приглашаются только на чай). Я вытаскиваю из пакета бисквиты и выкладываю их поверх печенья. Слышно, как Бенедикт гремит на кухне чайником. От нечего делать я подхожу к камину, где на полке выставлены старинный канделябр, индийские безделушки, индийский же расписной кувшин. Две фотокарточки в витых деревянных рамках — старые, бумага уже пожелтела. На одном снимке запечатлен мужчина лет сорока с умным волевым лицом. А на другом… я. То есть, конечно, не я — я никогда не носил военную форму. И все же это я.

Входит дядя Бенедикт, ставит на стол заварочный чайник, хмыкает, замечая выражение моего лица, жестом приглашает меня к столу.

— С цукатами? — с подозрением спрашивает он, обнаруживая бисквиты.

— С изюмом, — успокаиваю я.

Он берет один. Чай он пьет крепкий, с сахаром и без молока. Я и сам такой люблю.

— Отменно, — хвалит он, попробовав бисквит. — Прихватил из Лондона?

— Точно, — киваю я и добавляю: — моя жена испекла.

— Ты женат?

— Женат.

— Напрасно. Женщины…

Бенедикт неодобрительно качает головой и протягивает руку за вторым бисквитом.

Я тянусь за сэндвичем и нечаянно сбрасываю на пол лежащую рядом со мной газету. Поднимаю ее и кладу на место. На первой полосе — очередные подробности коронации Георга V и Марии Текской, состоявшейся три дня назад; крупным планом фотография августейшей четы. Я машинально читаю вслух подпись:

— Корону королевы Марии украшал знаменитый «Кохинор» — один из самых крупных бриллиантов в сокровищнице британской королевской семьи.

— А мог бы и не украшать, — вскользь замечает Бенедикт, принимаясь за очередной бисквит.

— Что?.. А, вы имеете в виду то, что изначально этот алмаз имел не слишком впечатляющий вид, — догадываюсь я. — Мой дед рассказывал, как он был разочарован, увидев его на выставке в Хрустальном дворце. Многие тогда не могли поверить, что такой невзрачный, тусклый камень оценен чуть ли не в миллион фунтов. К тому же алмаз имел изъяны. Вот когда его огранили заново, он действительно засверкал.

Во время моей короткой речи Бенедикт недовольно морщится и даже пару раз раздраженно машет рукой, но говорить не может, поскольку продолжает жевать. Наконец он спрашивает:

— Скажи, ты веришь, что некоторые предметы приносят своему владельцу несчастье? Особенно этим отличаются драгоценные камни.

Я скептически поднимаю бровь:

— Давно ли вы перечитывали Уилки Коллинза?

Бенедикт отмахивается и говорит, опережая мой следующий вопрос:

— Стивенсона я тоже читал. Но ты мне не ответил.

— Что ж, пожалуйста. Я считаю, что причина несчастий — не камни, а людская жадность.

Бенедикт одобрительно крякает, а я внимательно на него смотрю и говорю:

— Мне кажется, вы хотели что-то мне рассказать. И это имеет прямое отношение к вашим словам: «А мог бы и не украшать».

— Ты все правильно понимаешь, мой мальчик, — соглашается Бенедикт. — Именно поэтому я поведаю тебе свою историю. И еще потому, что людей, которые в ней участвовали, давно уже нет в живых.