— Чего изволите, сударь?

Я представился коммерсантом Тарановским и, не теряя времени, изложил ему суть дела Левицких. Я говорил с жаром, не скрывая своего возмущения, рассказывал и о французах, и о дуэли, и о подложных документах Мезенцева.

Доброхотов слушал меня внимательно, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя в окно.

— Да, сударь, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Истории такого рода мне очень хорошо знакомы. И я с вами совершенно согласен. Дело это нечистое. Я, конечно, не видел те бумаги, но можно заподозрить подлог!

— Так почему же суд принимает их во внимание⁈ — воскликнул я.

— Потому что, господин Тарановский, у господина Мезенцева, а вернее, у тех, кто за ним стоит, есть деньги и влияние, — горько усмехнулся Доброхотов. — А у Левицких нет ни того, ни другого. Таков, увы, наш мир!

— Но вы! Вы же можете помочь! — с надеждой сказал я. — Вы видите несправедливость!

— Вижу, — кивнул он. — И сочувствую этим несчастным детям всей душой. Но я государственный чиновник. Секретарь палаты. И не могу открыто вмешиваться в ход дела, выступать на чьей-либо стороне. Это против правил. Меня тут же обвинят в пристрастии и отстранят от дел. Кроме того, я в Москве, а дело во Владимире. Так что при всем моем сочувствии…

И Доброхотов виновато развел руками в черных полотняных нарукавниках.

Черт. Неужели и здесь тупик?

— Однако, сударь, — продолжил Доброхотов, и в глазах его мелькнул огонек, — хоть я не могу помочь вам официально, но способен дать добрый совет. Вам нужен не просто стряпчий. Вам нужен молодой, голодный до справедливости, не испорченный еще цинизмом нашей судебной системы помощник с острым умом и горячим сердцем.

— Где же мне найти такого? — спросил я.

— Есть у меня на примете один, — улыбнулся Доброхотов. — Студент юридического факультета Московского университета. Федор Плевак. Удивительно способный юноша. Сейчас лето, каникулы, лекций нет, и он из чистого энтузиазма, без всякой платы, помогает мне здесь, в палате, разбирать дела, готовить бумаги. Он, знаете ли, горит желанием бороться с несправедливостью, — закончил Доброхотов, будто бы заранее понимал, сколь тяжкая стезя ждет его протеже.

Плевако? Фамилия показалась мне знакомой. Где-то в глубинах моей памяти всплыло другое, созвучное имя, гремевшее на всю Россию — Плевако. Федор Никифорович Плевако, гений русской адвокатуры, «московский златоуст». Интересненько… А не он ли это?

— А где мне можно найти его? — спросил я, чувствуя, как у меня от волнения перехватывает дыхание.

— Да он здесь, в соседней комнате, с архивом работает, — сказал Доброхотов. — Пойдемте, я вас представлю.

Он провел меня в небольшую пыльную комнату, сплошь заставленную стеллажами с картонными папками. За столом, склонившись над старинным фолиантом, сидел молодой человек лет двадцати. У него были густые, темные, немного вьющиеся волосы, высокий лоб и очень серьезные, сосредоточенные глаза. Что-то восточное проглядывало в его внешности: высокие скулы и миндалевидные, монголоидные глаза.

— Федор Никифорович, — обратился к нему Доброхотов. — Отвлекитесь на минутку. Вот господин Тарановский, коммерсант, желает с вами познакомиться. У него к вам есть одно весьма интересное и, я бы сказал, благородное дело.

Молодой человек встал, с некоторым смущением поклонился.

— Господин Тарановский, — сказал я, пожимая его руку. — Простите за беспокойство. Михаил Иванович рекомендовал вас как человека честного и сведущего в юриспруденции. Но позвольте уточнить, ваша фамилия — Плевак?

— Да, Плевак, — ответил он, и на его щеках появился легкий румянец.