Ты помогала строить собственную тюрьму, Лена.

Бросаю взгляд на Маттиаса Бека. У него на виске выступает артерия. Он притих, оцепенел. Но я знаю, что это лишь вопрос времени. Долго он так не продержится.

– Я жил только ради наших выходных в хижине. И полагал, что Лена чувствует то же самое. – Рогнер прочесывает волосы пальцами, и теперь они торчат во все стороны. – Но я заблуждался. Через какое-то время она стала все чаще находить отговорки, чтобы не встречаться. То у нее не было времени, то ей нужно было готовиться к экзаменам, то у кого-то день рождения… Папа, мама, бабушка – буквально у всех дни рождения выпадали на выходной. Кроме того, она перестала отвечать на звонки. Я позаботился о том, чтобы у нас были отдельные телефоны – все-таки не хотел, чтобы Симона что-то узнала.

Рогнер фыркает, презрительно и в то же время недоуменно. Я видела, как его затягивает собственный рассказ, и он как будто во второй раз переживал все события.

– Кем она себя возомнила? – разносится его голос по кухне. – За кого она меня принимает? Я – лучший журналист этой страны, и вижу, когда мне лгут. Она лжет. Поэтому я слежу за ней – и оказываюсь прав. Лена снова встречается со своим бывшим. И это сразу после того, как я рассказал о наших отношениях жене. Я наконец-то признался ей, как того хотела Лена. Ей хотелось, чтобы я развелся. Поэтому я сообщил Симоне, что ухожу от нее, что хочу жить с Леной.

Он замолкает. В этот момент что-то меняется, я чувствую это. Кажется, Рогнер стареет на глазах. Возможно, я сама себя накручиваю, или тусклый свет над плитой падает под таким углом и искажает его черты…

– Так вот почему, – произносит Маттиас Бек. Очевидно, он о чем-то догадался.

Рогнер кивает.

– Несколько газет все-таки написали об этом, и я не смог им помешать. К счастью, в нашей сфере не принято подолгу зацикливаться на теме самоубийства, чтобы не провоцировать других несчастных и отчаявшихся.

Он устало потирает лоб, вероятно, в надежде таким образом разогнать воспоминания. Тщетно.

– Отравление угарным газом. Она затащила гриль в ванную, заткнула все щели и разожгла угли. Я обнаружил их, когда вернулся домой после работы. Они лежали в ванне, Паскаль у Симоны на руках. Со стороны казалось, будто они спят. Только они не спали. Они были мертвы. – Рогнер опускает руку. В этот момент у него такое выражение, словно в голову ему пришла какая-то мысль. – Лена – это единственное, что у меня осталось. Теперь я ничего не упущу из виду. И подобного больше не случится, обещаю тебе, Паскаль. Папа за всеми присмотрит.

На мгновение воцаряется тишина, и в воздухе повисает напряжение. Ощущение, словно и здесь, в этой комнате витает невидимый, смертоносный газ, как тогда в ванной Рогнера. Затем Рогнер прокашливается, и кажется, он вырывается из прошлого, возвращается обратно на кухню, где нам уготован неизбежный конец.

– Лена даже не испугалась, когда я перехватил ее по пути с вечеринки. «О, Ларс, – сказала она и рассмеялась. От нее несло перегаром и «травой». – Сто лет не виделись». Между тем прошло тринадцать дней. Тринадцать дней, за которые я похоронил семью и подготовил хижину. Поначалу, когда я привез ее туда, Лена думала, что это шутка. Думала, это какая-то игра, возможно даже, что-то сексуальное… Легкая интрижка на прощание.