– Сама хотела заглянуть к тебе, – говорит Кирстен, заперев за собой дверь.

Я лишь киваю. Меня завораживает ее облик. Как хорошо она выглядит, загорелая… Задумываюсь: возможно, уезжала в отпуск. Уезжала в отпуск, пока я была в заточении.

– Просто нет слов.

Кирстен проводит рукой по моим светлым волосам, которые в момент нашей последней встречи были каштановыми. Сейчас темнеет каштановым лишь небольшой участок у самого их основания. Иногда в заточении я представляла, как мы снова увидимся. Только в моем воображении Кирстен говорила: «Как хорошо, что ты вернулась».

Мы устраиваемся на диване в гостиной.

– Вначале, когда ты пропала, я думала… – начинает Кирстен.

– Да, я знаю, – не даю я ей договорить.

Не хочу слышать, что мое исчезновение могло показать инсценированной драмой, чтобы привлечь ее внимание.

Пропасть на несколько дней, выключить телефон, поволнуйся, поищи меня, найди, привези обратно домой.

– Так это все правда? Все, что пишут в газетах?

Кирстен достает пачку сигарет и протягивает мне.

– Спасибо, но я отвыкла.

– Да уж, могла бы догадаться… Таких вещей там, конечно, не было.

– Нет, ничего такого там не было.

Начинаю грызть ноготь на большом пальце. Дурная привычка, с которой я вообще-то тоже распрощалась.

– Ну а остальное? Все вот это, о чем пишут?

Кирстен щелкает зажигалкой. Наклоняется к журнальному столику за пепельницей и пододвигает ее к себе.

– Ты о том, что мы ели из собачьих мисок и сидели на привязи? Нет, у нас была посуда.

Проходит несколько секунд, прежде чем Кирстен решается хмыкнуть. В газетах много чего писали эти дни; что-то соответствует действительности, но и притянутого за уши немало. Порой мне даже хочется пересилить себя и дать интервью, чтобы расставить всё по местам. Но меня пугают излишние вопросы; страшно, что какой-нибудь изворотливый, чересчур амбициозный репортер попытается копнуть глубже, разузнать больше. Я к этому не готова, пусть это и будет означать, что несчастная женщина из хижины ела из собачьей миски.

Показываю Кирстен письмо.

– Нашла сегодня среди почты.

Кирстен разглядывает листок, гораздо дольше, чем это необходимо, чтобы прочесть два слова. Когда же она снова поднимает на меня взгляд, я вижу в ее глазах тень сомнения.

– Наверняка какой-нибудь придурок следил за сводками в газетах и теперь хочет нагнать на тебя страху. Такое бывает сплошь и рядом. – Она склоняет голову набок и испытующе смотрит на меня. – Или кто, по-твоему, мог это написать?

Я продолжаю грызть ноготь.

– Тот, кто похитил тебя? Ясси, он мертв. Ты его убила.

– Знаю, но…

Кирстен недоуменно качает головой.

– Тогда что? Просто скажи.

Я делаю глубокий вдох.

– Дети.

– Что?

– У детей есть причины, чтобы злиться на меня.

У Кирстен расширяются глаза, буквально вылезают из орбит. Так выглядит человек, когда наблюдает нечто безумное.

– Дети?.. Ясси, что ты такое говоришь?

Мне следует рассмеяться и как-то обыграть это свое дурацкое откровение. Вместо этого я берусь за подлокотник и пытаюсь подняться. Тщетно. Боль.

– Есть кое-что еще, – говорю я сипло. – В спальне, в комоде, второй ящик, завернуто в носок.