– Возьми, – говорит фрау Хамштедт и помахивает листком.

Я беру рисунок и кладу перед собой на стол. С тех пор как мы с Йонатаном стали рисовать по отдельности, фрау Хамштедт ни разу не показывала мне его рисунки.

– Мне нужна твоя помощь, Ханна, чтобы разобраться, что же он тут нарисовал.

Я провожу пальцем по нарисованному лицу – вернее, тому, что еще проглядывает под черными каракулями. У него хорошо получилось, в кои-то веки Йонатан постарался.

– Это ваша мама, ведь так?

Йонатан нарисовал ей длинное платье. Только у нее наверняка мерзнут ноги, потому что он позабыл нарисовать ей ботинки, маленький болван.

– Ханна?

– Да, похоже на то.

– То есть ваша родная мама, та самая, которая родила тебя и Йонатана? Или это женщина, которая появилась в хижине после нее?

– Папа сказал, что это не имеет значения.

– Не имеет значения?

Я мотаю головой.

– Не имеет значения, она родила нас или нет. Главное, что она хорошо себя ведет и любит нас.

– Папа так и сказал? И как, по-твоему, он был прав?

Я пожимаю плечами.

Теперь фрау Хамштедт смотрит на меня так, будто я должна еще что-то сказать, но я молчу. Она выжидает положенное время, а потом продолжает сама:

– Посмотри на рисунок внимательнее, Ханна.

Я смотрю. Мама что-то держит в руках – сверток с лицом.

– Кажется, у нее в руках ребенок. – Фрау Хамштедт указывает пальцем на сверток. – Это Йонатан?

Я мотаю головой.

– Или ты, Ханна? Это ты?

– Должно быть, это Сара. Но Йонатан не совсем правильно ее нарисовал. Видите? – Я указываю на ее рот. – Здесь она улыбается, а на самом деле Сара только кричала.

Когда я поднимаю глаза, то вижу, что лицо и шея у фрау Хамштедт покрылись красными пятнами.

– А кто такая Сара?

– Наша сестренка. – У меня начинает чесаться шея, как будто красные пятна перешли с лица фрау Хамштедт ко мне. – Только она у нас недолго прожила, потому что от нее были одни неприятности.

Маттиас

Когда детей по назначению полиции осмотрели в больнице Кама, их перевели в Регенсбург. Хоть в Каме тоже есть психиатрическое отделение, там не специализируются непосредственно на детях. Я предпочел бы клинику в Мюнхене, но поскольку на тот момент еще не было анализов ДНК, доказывающих наше родство, меня никто не слушал. И вот уже две недели я каждый день езжу из Мюнхена в Регенсбург и обратно. Полтора часа в одну сторону, если без пробок. Карин считает, что это не оправдывает себя, и я мог бы использовать время с большей пользой. Она то и дело спрашивает, когда я намерен вновь открывать контору, и даже говорит, что работа с налоговой отчетностью пошла бы мне на пользу. Хотя мы оба знаем, что после исчезновения Лены и последующего поливания грязью в прессе клиентов у меня все равно почти не осталось. После той ночи вот уже две недели как на двери висит табличка «Закрыто по семейным обстоятельствам». Карин время от времени заезжает в контору, чтобы прослушать сообщения на автоответчике и полить цветы. Прежде я мог позволить себе двух ассистенток – в то время, когда клиенты видели во мне лишь дотошного налогового консультанта, а не криминального субъекта, избивающего восходящих кинозвезд.