Виктор, удовлетворенно хмыкнув, поставил чемодан, разулся и прошел на кухню.

– Надо же, его здесь нет, – заметил он, оглядывая пустой стол из темного дерева и зачем то заглядывая в навесные шкафы.

«Ты издеваешься надо мной, здесь никогда никто не жил! – не выдержал Мартин. – Тут все не просто пустое – вся мебель новая и пахнет так, как будто ремонт закончили вчера!»

– Был сильный пожар, пришлось все строить заново. Папа допился. И если бы тот гаденыш, что здесь жил, оставил хоть царапинку на столе или провонял бы мой дом сигаретами и носками – пришлось бы отрезать ему оставшиеся пальцы и заставить их жрать. Я обещал, Мартин. Ты учил меня всегда держать слово.

«Оставшиеся?!»

– Понятия не имею, где он потерял прошлые два. Может провонял носками и сигаретами еще чей нибудь дом, – серьезно ответил Виктор, кладя ладони на столешницу.

«Где отец, Вик?» – вкрадчиво спросил Мартин, сжимая похолодевшими пальцами косяк.

Вместо ответа Виктор скользнул руками по столу, будто погладив. Нащупал что то под столешницей, немного повозился с креплениями и положил на стол широкий, потертый кожаный ремень.

Мартин не отрываясь смотрел на пряжку. Потемневшая от времени, с кривым язычком и приметной зазубриной сбоку. Он помнил, как она появилась – от удара об стол. Тогда отец в первый и единственный раз выпорол его.

Потом Виктор заметил эту зазубрину спустя девять лет, когда впервые бросил отцу вызов. Тогда он замахивался этим же ремнем, и даже один раз попал пряжкой по лицу. Но победа осталась за Виком, и на следующий день отец в отместку зарезал собаку.

Сейчас ремень лежал перед ним на столе, старый, с пятью разношенными отверстиями, показывающими, как постепенно полнел мужчина, который его носил.

«Вик…» – прошептал Мартин, чувствуя, как на лице Виктора медленно расползается блаженная улыбка, растягивающая губы словно судорогой.

– Бедный Йорик! Я знал его, Мартин, – печально сообщил Виктор, отворачиваясь и открывая один из шкафчиков. – Как ты думаешь, Александр представлял в земле столь же жалкое зрелище? – он достал коробку из темного дерева, запертую на замок. Снял самый маленький ключ со связки, повернул его в замке и открыл крышку.

Рядом с ремнем на стол с глухим стуком поставил бутылку скотча, стакан и что то круглое, завернутое в черную бархатную тряпку.

«Совсем больной», – печально констатировал Мартин, глядя, как Виктор достает из тряпки бутафорский череп, расписанный ромашками.

– Тебе не нравится? Ты что, ждал папину башку? – расстроенно спросил он, наливая скотч. – Из одного стакана выпьем за возвращение, не против? Могу налить второй… или ты себе наколдуешь?

«Я не могу „наколдовать“ себе стакан. Вик, где…»

– Стой стой стой! Не торопись, мне нравится эта часть спектакля…

«Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз, – процитировал Мартин, продолжая разглядывать пустые глазницы. – Неудачная аллегория».

– Вечно ты все испортишь! – он раздраженно поставил опустевший стакан на стол. – Нет, у этого Йорика никогда ничего не шевелилось – мне его из местного театра сперли. Того самого.

«А цветочки кто нарисовал?» – через силу улыбнулся Мартин.

– Девочка одна, тоже из театра. Я просил, чтобы они как бы ненастоящие были, настоящие меня бесят. Скажи ведь – красиво?

«Очень. Умница, мальчик, на холодильник нельзя повесить, поэтому поставь на полочку, и я буду тобой гордиться, – ядовито выплюнул он.