|
Он жаждал сексуальной тоски, она была ему нужна и необходима. Он считал, что это то, чего требовала его муза. Монахи воздерживались, священники воздерживались, чёрт побери, даже Иисус Христос воздерживался, и писатель полагал, что если и он сможет воздержаться от похоти, то его произведение будет заряжено той же силой правды, что и их сила веры. Но по крайней мере ему в его воздержании не запрещалось смотреть. Как писатель, он был искателем, а значит, провидцем. Его пенис набух в штанах за считанные секунды.
— Что делаешь сегодня вечером? — Спросила она, подняв на него своё личико. — Играл в Чарльза Буковски, — ответил он. — В кого играл? — Очень много пил, — ответил он. Она хихикнула. — Я слышала, ты зависаешь в Перекрёстке. — Её глаза широко раскрылись в сладких воспоминаниях. — Меня отпороли там как-то десять парней за раз, я взяла с них аж по десять долларов за каску. В следующий раз, когда там будешь, найди тёмное пятно у заднего столика — это я выплюнула их сперму. Писатель онемел. — А о ком ты говорил, кто этот Чарльз? — Чарльз Буковски. Он был величайшем писателем нашего времени. Он писал о жизни, о такой, какая она есть на самом деле, без приукрашиваний, настоящий, чистый грязный реализм. Её персиково-кремовые сиськи подпрыгнули, когда она снова захихикала. — Думаю, мне нужно его почитать! Выпитое пиво давало о себе знать, и писатель шатался на месте. — Обязательно почитай, а мне уже пора идти... — Подожди минутку! — Она наклонилась и раздвинула свои сливочные бёдра, согнув колени над краем кровати. — Следи за моими сиськами... — Эм, конечно, — почему нет, в конце концов, он был мужчиной и любил женскую грудь. Нэнси закрыла глаза и откинула голову назад. Восхитительный розовый язык облизал ее губы, и она начала медленно, глубоко дышать через нос. Её аккуратный живот медленно поднимался и опускался, а затем она эротично застонала. Взгляд писателя переключался с её груди на промежность, затем обратно на грудь. Он сконцентрировал свой затуманенный алкоголем взгляд на её сосках, таких же розовых, как и её язык. Её соски начали увеличиваться в размерах, так же как и сами груди, казалось набирали объём, по-видимому, расширялись кровеносные сосуды, по команде её мозга. Ему казалось, что он даже видит нежные синие призрачные линии вен, усиленно перекачивающие кровь. Её ареолы грудей, не только росли по окружности, но и росли в ширину, пока не высунулись, как розовые миндальные печенья. Когда писатель опустил свои глаза и посмотрел между её ног. — Боже милостивый! — Её клитор размером с горошину трансформировался в оливку. — Нравится? — Возбуждённо спросила Нэнси. — Твоя красота вызывает восхищение, Нэнси. Она томно принялась ласкать свои соски, которые теперь были размером с минизефиринки со вкусом клубники. Она застенчиво улыбнулась. — Хочешь знать, чего я хочу? — И чего же... — Я хочу, чтобы ты достал свою елду, и обкончал моё лицо и сиськи, а потом размазал всю сперму своим членом по моему телу... — Боже, мой... Её босая нога упёрлась писателю в промежность, и она зашевелила пальчиками. Писатель почувствовал, как молниеносно по его пенису побежала предэякулярная жидкость. — Сегодня такая холодная ночь, — сказала она. — И я буду свободна ещё полчаса... Писатель знал, что, несомненно, на его штанах уже появилось позорное мокрое пятно. Он начал отступать назад, стараясь не шататься. — Мне очень жаль, Нэнси, но мне действительно нужно идти. — Да, понимаю, — сказала она, ни капли не смутившись его бегством, — думаю, тебе стоит вернуться к написанию своей книги. |
