Меня завораживали скрип мела по доске и напряжённая тишина, когда ученицы старательно выводили карандашами в тетрадке свои первые буквы, больше похожие на каракули. Мне нравились особая школьная тишина гулких коридоров во время урока и шумная суета переменок со строгими дежурными-старшеклассницами с красными повязками на рукавах. Школьницей я обожала дежурить, чувствуя себя почти учительницей.

Наверное, так остро радость от работы чувствуется только после войны или тяжёлой болезни, когда внезапно понимаешь, что выздоровел и возврат к пережитому ужасу больше не грозит. И ещё, стыдно признаться, но то, что каждый день я надеваю платье, а не гимнастёрку, заставляло меня смотреться в осколок зеркала и улыбаться глупой улыбкой счастливицы, вытащившей лотерейный билет с главным призом.

В первую неделю учебного года я, как положено по должности, начала посещать учеников и знакомиться с их семьями. Напротив фамилии Вали Максимовой в журнале посещений стоял восклицательный знак, и я пошла к ней к первой. При знакомстве Валя сказала, что ни с кем не живёт. Я видела, как жадно она ест завтрак в школьном буфете, и то, что в любую погоду кутается в потёртую вязаную кофту, из которой успела вырасти. Из её усталого, недетского взгляда проступало семейное неблагополучие, в котором мне надлежало немедленно разобраться.

Жила Валя на Среднем проспекте, в глубине двора с огромной непросыхающей лужей посреди разбитого асфальта. На квадратное каре двора с четырёх сторон давили стены грязно-жёлтого цвета с размытыми ржавыми потёками. Некоторые из окон ещё стояли без стёкол или были заколочены фанерой, но кое- где глянцево отсвечивали чисто вымытыми стёклами в обрамлении пёстрых занавесок. Сверившись с адресом, я подошла к парадной, около которой стояла девочка лет шести и прижимала к себе серого плюшевого зайца. Она внимательно осмотрела меня сверху донизу и придвинулась поближе:

– Тётя, у вас очень красивые часы. Можно послушать, как они тикают?

– Конечно можно.

Швейцарские часики из нержавеющей стали я выменяла в Германии на несколько пачек махорки у одного русского старика из «бывших». Совершенно седой и ссохшийся, он бойко поцеловал мне руку и сам лично надел часы на витом браслете:

– Носите на здоровье и не поминайте лихом русскую эмиграцию. Хоть у нас и не сложились отношения с коммунистами, Гитлеру мы не помогали, уж поверьте старому графу и простите, что не сидели с вами в одном окопе.

Часики ходили исправно, и иногда я пеняла себе, что не спросила старика, кто он и откуда родом. Обычно скользишь по жизни, словно ветер по волнам, а на берегу жалеешь, что просвистел мимо и не остановился.

Я протянула девочке запястье с часами. Она припала ухом к овальному циферблату, как доверчивый котёнок к хозяину.

– Тикают! – Её улыбке не хватало нескольких передних зубов, поэтому речь звучала с забавным пришепётыванием: – Я когда вырасту, тоже себе часы куплю. Только не как у вас, а жёлтенькие и чтоб блестели.

– Обязательно купишь! Когда ты вырастешь, часы будут у всех.

– Правда?

Она потешно заморгала, явно не веря в фантастическое обещание. Я поспешила заверить:

– Конечно, правда. Ведь война закончилась!

Девочка задумчиво потеребила уши своего игрушечного зайца, а я спросила:

– Скажи, ты знаешь Валю Максимову? Она тут живёт?

– Тут. Только мне мама не разрешает с ней играть.

– Не разрешает? Почему?

Личико девочки приобрело серьёзное выражение. На одном дыхании она выпалила:

– Потому что у неё брат шпана. А со шпаной дружить нельзя. Их надо в тюрьму сажать, чтоб не мешали жить порядочным людям.

Я на мгновение растерялась:

– Что, и Валя тоже шпана?

– Не знаю, я же с ней не играю.