Я остановилась:

– Значит, это был Дворец культуры?

Старуха подняла на меня глаза, обведённые тёмными кругами, и я увидела, что она ещё молода и когда-то была красива. Она спросила:

– Вы не колпинская?

– Нет. Вчера приехала из Ленинграда.

– А-а-а. – Она замолчала и затянулась папиросой. – Навсегда переехали или присмотреться?

Я усмехнулась:

– К чему присматриваться? По всей стране одно и то же.

– Пожалуй. – Она загасила папиросу и спрятала окурок в портсигар. – Я сюда каждый выходной прихожу, вспомнить, что была когда-то балериной. Иногда даже музыку слышу и аплодисменты. Меня здесь считают немного того, – старуха покрутила пальцами в воздухе.

Она развернулась и пошла прочь, выворачивая ступни особой балетной походкой.

– Всё наладится, вот увидите! – крикнула я ей в спину. – Вы ещё обязательно здесь станцуете!

Она обернулась:

– Вы думаете?

– Обязательно! Ведь война закончилась! И скоро весна!

* * *

Соседка по бараку Лена заявилась под вечер. Не раздеваясь, она рухнула на топчан, уставившись в потолок.

Я успела растопить печурку, от которой волнами исходило тепло, и писала план завтрашних занятий, стараясь успеть, пока не выключили свет. Электричество подавали в шесть утра и выключали в десять вечера. Поскольку метраж нашей комнаты не позволял втиснуть сюда письменный стол, я приспособилась писать на табуретке, куда положила кусок обгорелой фанеры, найденный в развалинах. Чернильница на фанерке умещалась с трудом, то и дело грозя оказаться на полу.

Лена скептически покосилась на моё сооружение и закинула руки за голову:

– У тебя есть что-нибудь пожевать?

Посмотрев на остатки еды в котелке, я согласно кивнула:

– Да, соевый суп с подмороженной картофелиной. Она чуть сладковатая, но годится.

– Ненавижу сою, – процедила сквозь зубы соседка, – отменят карточки, в рот её не возьму. У меня под кроватью банка с кислой капустой. Хочешь, положи себе.

С этими словами она повернулась на бок и мгновенно заснула, как спят на фронте в перерывах между боями.

Исподволь я рассмотрела её лицо – длинноносое, острое и некрасивое. Возраст прибавляли седые волосы, хотя на самом деле ей наверняка не исполнилось ещё тридцати лет. Война мало кого красит. Лене не мешали спать ни свет, ни беготня детей в коридоре. Хлопали двери, под окном ребятишки играли в снежки с криками: «Хенде хох! Гитлер капут!»

Я налила себе в чашку жидкого чая и медленно прикоснулась губами к чашке, воображая, что пью не плиточный, в чёрный байховый, с мятой, как любила заваривать мама. По выходным мама пекла пироги, чаще всего с капустой или картошкой. В семь часов вечера по радио транслировали классическую музыку и спектакли. Мы с мамой устраивались на диване и ставили на стул поднос с пирожками. Мягко горела настольная лампа под шёлковым жёлтым абажуром, из репродуктора лились голоса любимых актёров, и наши домашние театральные вечера казались незыблемыми и вечными. Чтобы не дать себе раскиснуть, я быстро дописала планы уроков и легла спать.

Меня разбудило отчётливое бормотание. В первый момент я подумала, что к соседке пришли гости, но ошиблась – Лена разговаривала сама собой. Сперва слова звучали какой-то бессвязной белибердой, непохожей на нормальный язык, но затем фразы стали выстраиваться в чёткие ряды, и я с холодком поняла, что соседка говорит на немецком. Причём её речь не походила на речь человека, учившего немецкий за школьной партой, нет! Судя по всему, Лена владела языком блестяще, как настоящая немка.