Следующим уроком шла арифметика. Мне надо было узнать степень подготовленности детей, поэтому я начала с самых простых примеров начала года. Более или менее класс справлялся, за исключением парочки с последней парты. Я успела узнать, что крупного мальчика зовут Саша Аносов, а вертлявый шкет в куртке с оторванными пуговицами – Коля Леонидов. Вместо того чтобы решать примеры, Аносов пыхтел и корчил рожи, а Коля Леонидов просто сидел и смотрел в окно, даже не делая вид, что учится.

Я подошла:

– Мальчики, вам всё понятно? Почему вы не пишете?

Во время долгой паузы я физически ощущала усиленное внимание класса и понимала, что прямо сейчас идёт моя проверка на прочность, которую я должна выдержать.

– У меня ручка сломалась, – после долгого молчания выдавил Коля и с вызовом посмотрел на меня. Ясно, он здесь главный.

– И чернила закончились, – подхватил Саша Аносов.

– Почему же вы не попросили? – спокойно спросила я. – Вы что, не хотите заниматься?

Аносов бросил быстрый взгляд на Колю и заёрзал на парте, промямлив что-то невразумительное. Коля выпрямился:

– Не хотим.

– Ты отвечай только за себя. – Я посмотрела на Амосова. – Саша, собирай вещи и пересаживайся за третью парту, там есть свободное место и чернила. А тебе, Коля, я разрешаю не учиться.

Он опешил:

– Как, совсем?

– Совсем. Можешь не доставать тетрадки и не писать. Отдыхай.

Я взяла с его парты чернильницу и унесла к себе на стол. Пусть посидит в одиночестве, подумает, поскучает и потом как миленький начнёт заниматься. В этом я ни секунды не сомневалась.

После арифметики настал черёд рисования, но оказалось, что бумаги у детей нет. В Ленинграде мы вышли из положения благодаря профессорше, к которой перебралась жить Валя. Однажды Елизавета Владимировна сама пришла в школу и принесла два рулона обоев. А здесь из пособий в наличии имелись только чернильницы и чернила. Но зато под столом я увидела пачку старых газет. Ура!

Я торжественно водрузила газеты на стол:

– А сейчас, ребята, я объявляю не обычный, а морской урок. Давайте вспомним, что мы знаем морях и о моряках. Поднимите руки, кто хочет рассказать.

– Я!

– Меня спросите!

Как же я любила момент, когда есть отдача от класса!

Беседуя с детьми о моряках, я успела разорвать газетные листы и раздала на парты. Коле бумаги не полагалось. Он сделал безразличный вид и стал сдувать с рукава пушинку.

– Итак, положите газеты перед собой и посмотрите на меня внимательно. Будем учиться делать из бумаги двухтрубный корабль.

По классу пронёсся вздох восхищения, и мы целиком погрузились в работу.

Последним уроком стояло чистописание. Я решила завтра подойти к завучу и попросить разрешения переставить очерёдность уроков по своему усмотрению. Чистописание требует сосредоточенности, а к концу занятий дети устают и сложно ожидать от них удовлетворительных результатов.

Казалось бы, всего четыре урока до часу дня, но я чувствовала себя так, словно по мне несколько раз подряд проехалась самоходка с полным боекомплектом.

* * *

Выйдя на улицу, я остановилась и пропустила вперёд гурьбу учеников первой смены.

Кое-кто нёс портфели, уцелевшие с довоенных времён, но у большинства были надеты через плечо брезентовые сумки от противогазов. Навстречу стекались ребята постарше – их уроки продлятся до вечера, уступив место вечерней школе для взрослых, и только ночью повседневная суета ненадолго затихнет, чтобы дать отдохнуть старым стенам.

Ко мне подошла Марина Алексеевна, с которой мы познакомились в столовой, и остановилась рядом:

– Домой?

– Да нет.