– Васька, балбес, опять в туалете засел. Быстро выходи! – выводил на улице высокий женский голос.

В нашей комнате стояла холодина, но горела керосиновая лампочка на тумбочке у двери. Я взглянула на часы. Половина шестого утра.

Женщина, что спала в моей комнате, уже стояла одетая. Я спустила ноги с кровати, благо спала не раздеваясь, и посмотрела на неё:

– Вы кто?

Неровный свет керосиновой лампы освещал одну её щёку и чётко прорисовывал дугу брови. Старая она или молодая, я не могла разобрать. Женщина повернулась.

– Я твоя соседка по комнате, – она усмехнулась, – можно сказать, такой же, как ты угловой жилец. Меня зовут Лена.

– Тоня. Антонина Сергеевна.

– Ну, Сергеевну ты для своих учеников оставь. Ты ведь приехала на смену Коробченко, так?

– Да, – я кивнула.

– Она что, тебе не сказала, что жила в комнате не одна?

Совершенно ошарашенная, я помотала головой:

– Нет. Не сказала.

– Хитрая баба. Я всегда знала, что она сумеет в Ленинград перебраться, да ещё небось и жилплощадь хорошую себе оттяпала.

По сравнению с бараком моя комната в Ленинграде действительно была сказочным дворцом с водой из крана, ванной с дровяной колонкой и электрическим освещением. Но я не стала обсуждать предшественницу, а спросила, что за шум в коридоре.

Лена пожала плечами:

– На работу собираемся. На завод. У нас всегда так. Это только некоторые могут до семи в койке валяться, потому что школа в двух шагах. – Она намотала на голову платок и надела ватник. – Лампу погасить не забудь. Электричество в шесть утра включат.

По армейской привычке я никогда не расставалась с котелком, поэтому хотя бы чай себе обеспечу. Коробченко сказала, что оставила мне свой прекрасный примус в обмен на мой. Если он столь же восхитителен, как матрас, то… Я притушила просвистевшее в мозгу крепкое армейское словечко, которое говорят, если рядом брякнулась мина. Но ругаться не хотелось, потому что вещи – дело наживное, а мир в душе деньгами не заполнишь.

Судя по всему, в нашем бараке жил какой- то поборник порядка, потому что ряд жестяных рукомойников на стене кухни тоже был пронумерован. Внизу под рукомойниками стояли изрядно помятые вёдра и бадьи, судя по виду, откопанные с пепелища. Я подошла к рукомойнику номер восемь, как у комнаты, и поддала ладонью стержень клапана. Ледяная вода ожгла руку.

Рядом со мной, фыркая, умывался молодой парень в майке и рабочих брюках. Он покосился на меня одним глазом:

– Новенькая? Вместо Коробченко?

Я кивнула:

– Да. Антонина Сергеевна.

Его губы растянулись в ухмылке:

– Да брось ты! Сергеевна она! Будь проще. Я, например, Валентин Петрович, но для соседей просто Валя. А ты, Тося, не тушуйся, у нас народ хоть и шебутной, но не вредный. А по праздникам мы всем бараком танцы устраиваем. Любишь танцевать?

Похохатывая, он весело рассыпáл слова, словно давний знакомый, случайно встретивший боевую подругу, а в довершение знакомства крепко хлопнул меня по плечу:

– Ну, в общем, с новосельем тебя! – Он подмигнул. – Будет желание, заглядывай в третью комнату, моя Нюрка живо на стол спроворит. Как, говорится, чем богаты, тем и рады.

Дальше в кухню вошли сразу три хозяйки. Я со всеми здоровалась, представлялась, называла своё имя, слышала в ответ советы и пожелания, а голова шла кругом. Шипели примусы, исходили паром чайники. Я спохватилась, что пора в школу, и побежала переодеваться.

* * *

Мой барак стоял на улице Коммуны, неподалёку от руин какого-то огромного здания, похожего на бывший кинотеатр.