Вот и существует этот городской «остров» особняком, скрытно, словно лишь для того, чтобы быть живым воплощением страхов — особенно среди белого населения города.

Мы с Келли подъехали к восточному концу Мишн-Флэтс незадолго до полудня. За рулем сидел я.

— Хочешь немного тут осмотреться? — спросил Келли.

Я согласно кивнул. Келли стал указывать путь.

Мы поехали по Франклин-стрит. Вдоль этой широкой улицы стояли точно такие же кирпичные дома, как в других районах города — скажем, в Бек-Бее или в Саут-Энде.

Но по мере того как мы ехали дальше в северном направлении, плотная стена домов стала редеть. Тут и там между обшарпанными домами виднелись превращенные в помойки пустыри на месте снесенных строений, сгоревшие или необитаемые здания. Даже руины трех-четырехэтажных домов. Ни одного приличного магазина. Только продуктовые и скобяные лавчонки да авторемонтные мастерские.

Келли сухо откомментировал этот безрадостный пейзаж:

— Туристические автобусы сюда не забредают.

Мы проехались по улицам, отходящим от Франклин-стрит.

У них были милые умиротворяющие имена типа Садовая, Ивовая, Тихая.

Разумеется, ни садов, ни ив, ни тишины.

Высоких строений встречалось все меньше. Чем дальше от широкой Франклин-стрит, тем больше одно-, двух- и трех-квартирных домов.

Но ничего похожего на сытую пригородную идиллию.

Разбитый асфальт, кое-как залатанные крыши, фасады с облупившейся краской, чахлые садики. Кое-где даже выбитые окна. Отдельные ухоженные и свежепокрашенные здания только подчеркивали всеобщее запустение и нищету.

Невзирая на жуткую разруху, эти улицы и улочки на фоне солнечного осеннего дня не создавали впечатление смертельно опасного района. То там, то здесь я замечал забавные симпатичные детали: ящик из-под молочных бутылок с выбитым дном прибит высоко на стене вместо баскетбольного кольца; балкон утопает в цветах; девчушки с хохотом прыгают через скакалку. Словом, не создавалось впечатления огромного злодейского притона. Просто нищий — угнетающе нищий — городской район.

Впрочем, меня бедностью не удивишь. И в нашем округе есть целые поселения неимущих переселенцев из Новой Англии или из Квебека.

Думаю, здесь, в Мишн-Флэтс, царят те же безысходность и тоска, которые свойственны местам, где скученно живут отверженные мира сего.

Мы выехали из лабиринта улочек на простор.

— А вот и Мишн-авеню, — сказал Келли.

Центральная артерия Мишн-Флэтс больше напоминала берлинскую улицу после налета авиации союзников.

Пустыри, заваленные битым кирпичом и всякой дрянью, разрушенные дома… Обитаемые дома стояли далеко друг от друга и отличались от многих развалин только следами жизни в окнах — где занавески, где белье на балконе сушится. Все кругом рушится, крошится, кренится…

Что можно было выломать и продать, начиная с медных дверных ручек и заканчивая водосточными трубами, все было давно уже выломано и продано. Остальное покалечено временем или вандалами. Редкие палисадники, обнесенные чиненными-перечиненными и слепленными из чего попало заборами, были не столько садиками, сколько мусорными свалками.

— Прежде справа и слева стояли сомкнутые ряды многоквартирных домов, — рассказывал Келли. — Довольно симпатичный был район. Здесь жили сперва итальянцы, потом ирландцы и евреи. Разумеется, все они давно удрали отсюда.

Мы проехали мимо Уинтроп-Виллидж — единственного островка относительного благополучия: замкнутое кольцо высоток в небольшом парке, обнесенном высоченной металлической оградой. Несколько охранников дежурили на въездных воротах. Они проводили нашу машину ленивым подозрительным взглядом.