Наверное, я пролежал в отключке около часа — может быть, больше, но никак не меньше. Как бы там ни было, потом я пришел в себя и обнаружил, что лежу на мастере. Что мы оба в обнимку лежим с водительской стороны, оба в крови, дверцу перекосило, а мастер еще без сознания. Первое, что я увидел, когда перед глазами перестало плыть, это муравья, ползшего по камню. Я лежал вниз лицом, и рот был забит землей. Меня выбросило в окошко, которое в тот момент было открыто, и хоть в этом мне повезло, если правомерно говорить в подобной ситуации о каком-то везении. Однако по крайней мере, не случилось пробить головой стекло. Уже за это можно и поблагодарить. По крайней мере мне не изрезало лицо.

Я жутко ударился лбом, тело все было в синяках и ушибах, но кости остались целыми. Я понял это, поднявшись, когда попытался выползти из-под дверцы. Получи я серьезную травму, я не смог бы двинуться с места. Однако приподнять дверцу, сорвавшуюся с петель, оказалось непросто. Весила она с полтонны, на нее давила накренившаяся машина, рычага никакого у меня не было, и потому в общей сложности я барахтался минут пять. В лицо дохнул жар пустыни, но после духовки, в которую за это время успел превратиться «пирс-эрроу», даже этот воздух показался едва ли не свежим. Пару секунд я посидел на корточках, чтобы отплеваться и отдышаться, а потом взялся за машину, но едва прикоснулся к нагревшемуся металлу, подпрыгнул от боли. Я шлепнулся задом, поднялся и решил влезть в машину с другой стороны. Обежал кругом, по пути заметил, что багажник открыт и наш ящик с деньгами исчез, но поскольку другого не ждал, то лишь машинально отметил это и выбросил из головы. Машина наша лежала на левом боку, на краю выхода каменистой породы, и между землей и дверцей оставался небольшой, дюймов в шесть или восемь, зазор. Голова туда не пролезла, но, распластавшись, я увидел свисавшую голову мастера. Не могу объяснить, как и почему, но в ту же самую секунду, когда я увидел его сквозь щель, мастер открыл глаза. Он перехватил мой взгляд и сделал усилие, изобразив некое подобие улыбки.

— Уолт, вытащи меня отсюда, — сказал он. — Сам не могу, рука у меня… не работает.

Я опять обежал машину, снял с себя рубашку и обернул ею руки, сделав некое подобие рукавиц, чтобы снова не обжечься. Вскарабкался на крышу, свесился животом вниз и дотянулся до мастера. К несчастью, он был ранен именно в правое плечо, рукой было не шевельнуть. Он все-таки сумел приподняться, высвободил левую руку — для чего ему пришлось постараться, и хорошо постараться, теперь-то я понимаю, какую он чувствовал боль. Потом я велел ему подождать, потом выдернул из штанов ремень, потом сделал петлю и опустил ему. Вроде бы все получалось. Мастер ухватился за петлю левой рукой, и я потянул его наверх. Не помню, сколько раз он ударялся о крышу, сколько соскальзывал обратно, но мы оба были упертые, и минут через двадцать, а может быть, тридцать я его все-таки вытащил.