И так мы и сидели посреди пустыни Мохавы. Машина сдохла, воды у нас не было, а до ближайшего городка нужно было шлепать миль сорок. Все это было само по себе паршиво, но еще паршивей было то, что мастер ранен. За два часа он потерял много крови. Пуля раздробила кость, разорвала мышцу, а на то, чтобы выбраться из машины, у него ушли последние остатки сил. Я усадил его в тени, которую отбрасывал «пирс-эрроу», и кинулся собирать разбросанную одежду. Я поднимал с земли его тонкие белоснежные рубашки и шелковые галстуки штучного шитья, а когда набрал целый ворох, то вернулся и занялся перевязкой. Лучшего я ничего не придумал, а это было почти бессмысленно. Я разорвал рубашки на ленты, потуже перевязал плечо, перетянул галстуками, но повязка набухла от крови, не успел я закончить.

— Теперь отдохнем немного, — сказал я. — Жара спадет, и посмотрим — может, сумеете встать, и тогда пойдем.

— Глупости, Уолт, — сказал мастер. — Ничего не получится.

— Выйдет. Пойдем себе потихоньку, а кто-нибудь да проедет и нас и подберет.

— С утра не прошло ни одной машины.

— Пройдет, мастер. Кто-нибудь непременно пройдет. Закон среднего арифметического.

— А если нет?

— Тогда я понесу вас на себе. Так или иначе, а до костоправа мы доберемся. А он вас залатает, будьте любезны.

Мастер Иегуда закрыл глаза и, морщась от боли, прошептал:

— Деньги забрали, Уолт?

— Угадали. Все до последнего цента.

— Ну и ладно, — сказал он, изобразив гримасу, даже похожую на улыбку. — Легко нажили, легко потеряли, а, Уолт?

— Не говоря уж о том, что там одна мелочь.

Мастер было засмеялся, но от смеха боль усилилась, и он замолчал. Он посидел так, собрался с силами, а потом, без всякой связи с предыдущим, взглянул мне в глаза и произнес:

— Через три дня мы должны были быть в Нью-Йорке.

— Древняя история, босс. Через день мы будем в Голливуде.

Мастер долго молча на меня смотрел. Потом вдруг потянулся и взял мою руку в свою.

— Ты стал таким, какой есть, благодаря мне, — наконец сказал он. — Разве не так, Уолт?

— Конечно, так. Я был черт знает чем, когда вы меня нашли.

— Я хочу, чтобы ты знал: это работает в обе стороны. И я стал таким, какой есть, благодаря тебе.

Я не знал, как на это ответить, и потому промолчал. В его голосе и словах мне послышалось нечто странное, и я вдруг перестал понимать, что происходит. Не скажу, будто я испугался — во всяком случае, не тогда, однако в желудке вдруг что-то вздрогнуло, затрепетало, а у меня это всегда было знаком воздушной тревоги. Я знал, что когда начинается это фанданго, это значит: ветер вот-вот переменится.

— Не бойся, Уолт, — продолжал мастер. — Все будет хорошо.

— Хочется верить. Вы на меня так смотрите, что у кого угодно коленки затрясутся.

— Я просто думаю, вот и все. Обдумываю ситуацию самым тщательным образом. Не из-за чего волноваться.

— Я и не волнуюсь. Коли вы на меня не наезжаете. Чего это мне волноваться?

— Ты ведь мне веришь, Уолт?

— Конечно, верю.

— И сделаешь для меня все, не так ли?

— Конечно. Вы и сами знаете.

— Вот и отлично. Заберись еще раз в машину и достань из бардачка револьвер.

— Револьвер? На кой он вам? Бандиты-то смылись. Тут только мы с вами да ветер, да и то такой, что и ветром-то не назовешь.

— Не задавай лишних вопросов. Сделай, как я говорю, и достань револьвер.

Был ли у меня выбор? Вероятно, да, был.