Последние два предложения Чавес произносил с напором, потому что Хультин уже поднял руки, показывая, что время вышло.

— Тогда за дело, — заключил Хультин, снял очки со своего необъятного носа и покинул комнату через свою специальную дверь.

Выходя из зала, Йельм окликнул Черстин Хольм:

— Если ты хочешь заняться рыцарем Георгом, то пожалуйста. Но ведь орден Мимира — это мой конек!

— Хорошо, — отрезала она и свернула в комнату 303, из которой как раз вышел Нюберг с курткой в руке и сделал Йельму знак рукой. Словно Пат и Паташон, они прошли по коридорам и вышли на освещенную солнцем улицу.

День тянулся раздражающе долго. Йельм таскался по пятам за Нюбергом в соответствии со списком в записной книжке последнего. Список постоянно пополнялся именами хорошо информированных доносителей, а также разных сомнительных личностей, имевших контакты с русскими на предмет получения дешевого алкоголя и наркотиков: невыспавшихся хозяев небольших питейных заведений, навязчивых торговцев, распухших от стероидов владельцев гимнастических залов, не слишком щепетильных антикваров, владельцев нелегальных игорных клубов — все они были столь же хорошо известны полиции, сколь и неуловимы.

У Нюберга на глазах менялся характер. Бас хора церкви в Нака в мгновение ока превращался из добродушного плюшевого мишки в разъяренного медведя гризли, а затем, когда приходило время прощаться, снова становился милашкой.

— Как ты с этим справляешься? — спросил Йельм после клиента номер восемь, разговор с которым оказался таким же безрезультатными, как и предыдущие семь.

Гуннар Нюберг усмехнулся.

— Нужно обуздать стероиды, — ответил он. Затем перестал смеяться и посмотрел застывшим взглядом сквозь стекло автомобиля. Через некоторое время он продолжил:

— Я был «Мистер Швеция» 1973 года. Мне было двадцать три, и я заглатывал все пилюли, которые мне предлагали, лишь бы нарастить мышечную массу. За время работы в полиции Норрмальма с 1975 по 1977 год меня трижды обвиняли в жестоком обращении, но благодаря нужным знакомствам мне удавалось выкручиваться. Обвинения, что называется, вязли в бюрократическом механизме. В 1977 после одной кошмарной истории я перестал принимать стероиды. Понял, что перешел границы дозволенного. Тот случай я всегда буду помнить. Завязывая со стероидами, я боролся со вспышками неожиданного гнева, потерял жену и был лишен родительских прав. Но все-таки я победил эту дрянь. Думаю, что победил. Хотя до сих пор до конца не понимаю, бешусь ли я понарошку, устраивая спектакль, или гнев и впрямь на какое-то мгновение берет надо мной верх. Я не знаю. Но ведь я держу все под контролем, правда?

Никогда больше Йельм не услышит от Нюберга так много слов сразу.

— И отлично держишь, — согласился он. Нюберг ни разу не переходил границ дозволенного. Не применял зря физическую силу. Просто при виде его ста пятидесяти килограммов любые проходимцы становились шелковыми.

Весь день и часть вечера они продолжали прочесывать Стокгольм и его окрестности. Йельм по большей части работал шофером, но иногда ему удавалось вставить свой короткий вопрос о сутенере в пулеметную очередь Нюберга. Около трех часов у Йельма состоялся небольшой разговор с Хультином, который решил отменить обычную для этого времени летучку, поскольку никаких особенных новостей ни у кого не было. Йельм отрапортовал об их совместных с Нюбергом жалких результатах: владелец гимнастического зала в Бандхагене купил большую партию анаболических стероидов у двоих, как он выразился, «жутких русских», один из которых назвался Питером Устиновым, а другой Джоном Малковичем.