Вот она, самая оплакиваемая жертва всей этой богатой событиями недели.

Ничего больше так и не случилось. Мобильный телефон продолжал молчать всю дорогу до полицейского управления, и Йельм уже даже перестал беспокоиться. Для всей «Группы А» день прошел в напряженном ожидании, но сообщения о жертве все еще не поступало, и Йельм оставался спокоен Нарушение симметрии парализовало расследование, а Йельма парализовало чувство совершенного одиночества. К концу дня Хультин попытался привести настрой группы в норму:

— Так-так, — спокойно произнес он со своего места за столом в Главном штабе. — Если сейчас в какой-то богатой гостиной города на полу не лежит до сих пор не обнаруженный труп, то нам следует предположить два варианта. Первый: преступник по тем или иным причинам решил изменить способ совершения преступлений, и второй: убийств больше не будет.

Пауль Йельм не слышал слов Хультина. Он продолжал сидеть за столом даже тогда, когда все уже разошлись. Он раздумывал о том, что ожидает его дома.

Но дома Йельм ожидала вполне обычная семейная обстановка. Утренних переглядываний с Силлой больше не было, и он не стал задаваться вопросом, не искусственна ли подобная нормализация обстановки и не напоминает ли все это бомбу с заведенным часовым механизмом.

Впервые после того момента, когда перед ним разверзлась бездна, он снова почувствовал почву под ногами. И хотя он продолжал спрашивать себя, что же это за почва, поиски ответа на этот вопрос занимали его не слишком сильно.

За день не произошло ничего нового. Работа вернулась в привычное русло, семейная жизнь тоже. Хотя почва под ногами по-прежнему казалась зыбкой.

Пятого апреля, спустя неделю после первого убийства, Пауль Йельм в кои-то веки обедал в ресторане полицейского управления. Он любил покутить в ресторанах. Сейчас с ним было все ядро группы: Сёдерстедт, Чавес, Нурландер, Хольм, Нюберг. Вшестером они уселись за отдельным длинным столом; если бы у них была малейшая склонность к паранойе, они вообразили бы себя окруженными враждебными взглядами.

Впрочем, именно так они и думали — что окружены враждебными взглядами.

— Вот такие дела, — заключил Сёдерстедт, поглаживая себя по почти безволосой белой щеке. В другой руке у него была вилка с куском жесткого гуляша. — Криминальная полиция Стокгольма ненавидит нас за то, что мы забрали у них дело, Государственная криминальная полиция ненавидит нас за то, что Хультин набрал себе команду провинциалов в низких званиях и поставил их вести самое важное расследование в уголовной истории Швеции, а все вместе они ненавидят нас за то, что мы отличаемся от них: белокожий финн, темноволосый латиноамериканец, гётеборжанка, «пятая колонна», гора мышц и герой желтой прессы.

— «Пятая колонна»? — хмуро отозвался Нурландер.

— Узнал себя в этом зоопарке?

— Я никогда не предавал Стогкольмскую полицию и никогда не предам ее.

— Ты же знаешь, что они говорят, — сказал Йельм, проклиная кусок гуляша: зубы увязли в нем так, что он едва высвободил их. — Если уж попал в Государственную криминальную, назад пути нет. Только в гробу.

— Это кто так сказал? — возмутился Чавес.

— Не помню, — отмахнулся Йельм и потихоньку выплюнул кусок жира в салфетку.

Чавес повернулся к Сёдерстедту:

— Как дела с квартирой, Артан?

Артан? Йельм вдруг понял, что мог кое-что и пропустить. И когда только они успели поболтать о личной жизни?

Йельм огляделся. Их сосуществование было связано исключительно с работой.