Чем занимался Хультин и что он себе думал, оставалось такой же тайной за семью печатями, как и дверь его кабинета в Главном штабе, которая всегда оказывалась запертой, когда кто-нибудь, кроме начальника, пытался воспользоваться ею. Если его спрашивали об этом, он только смеялся.

Однажды вечером Чавес и Йельм тайком прокрались на закрытое футбольное поле, чтобы подсмотреть за ходом матча между клубом ветеранов Стокгольмской полиции и командой Родсвега.

Но поймав на себе строгий взгляд Хультина, сразу же ретировались.

Йельм, который было с головой ушел в круглосуточную работу, чтобы не задумываться о своих проблемах, вдруг оказался совершенно не у дел и все чаще созерцал свое печальное отражение в зеркале и ненавистный продолжающий расти прыщ на щеке.

«Кто этот человек?» — постоянно крутилось у него в голове, и он уже не мог думать ни о чем другом.

В конце апреля он погрузился в заботы о семье. Данне счел это идиотизмом, Тува очень удивилась, а что подумала Силла, он не знал. Та сцена на кухне до сих пор стояла между ними, разделяя их, как рана, до которой невозможно дотронуться. Затянется она или воспалится?

В начале мая семейство перебралось на небольшую дачку, которую им удалось снять в Даларё. Силла жила там почти все время и оттуда моталась на работу в больницу Худдинге до тех пор, пока в начале июня не ушла в долгий, давно откладываемый отпуск аж до конца лета; планировалось, что дети проведут каникулы вместе с ней. Данне в это последнее лето своего детства, по-видимому, решил спрятаться от реальности. Паулю удалось получить отгул на выходные как раз в начале мая и провести пару поначалу невероятно счастливых дней на весеннем солнышке, в окружении семьи и забот Силлы. Дальнейшее случилось на одеяле на пустынном причале в болезненно красных сумерках, под звон катавшейся рядом пустой винной бутылки. Когда все кончилось, Силла стала печальной и молчаливой. И совершенно отстраненной. Закат, прекрасный и нелепый, освещал ее тихую фигуру. На спокойную поверхность моря легла ярко-алая полоса, ее четкие контуры подчеркивались окружавшей чернотой, которая неотступно сжимала эту полосу, похожую на испаряющуюся лужу крови. И вот наконец не осталось ничего, кроме черной бездны. Силла дрожала, ее просто трясло. Он долго смотрел на нее в опускавшейся темноте, пытаясь понять, что она чувствует, увидеть то, что она видит, пережить то, что она переживает. Но ничего не получалось. Алая полоса угасла. Осталась только черная бездна. Он хотел отвести жену назад, в дом, но она не трогалась с места. Пришлось ему оставить ее у пристани наедине с ее неразделенными переживаниями. Он вернулся домой, лег на кровать и не смог заснуть до утра. На рассвете он снова пришел на пристань. Силла по-прежнему сидела там, завернувшись в одеяло. Он ушел, не выдав своего присутствия.

К моменту отъезда в Даларё в работе наступило затишье. Это было время прорабатывания деталей и сведения их воедино. И еще он проверил два старых следа, один из которых оказался важен.

Он начал с того, что позвонил по номеру 071 и получил первый в своей жизни сеанс секса по телефону. Женский голос, вздыхая и постанывая, сообщил, что именно ему хочется проделать с его органом. Впрочем, поскольку упомянутый орган постоянно пребывал в поникшем состоянии, то выполнить предлагавшиеся акробатические этюды ему все равно бы не удалось. Йельм позвонил также в ведомство патентов и регистрации и выяснил, что у предприятия JSHB зарегистрирован в качестве адреса только тот абонентский почтовый ящик в Брумме, номер которого был опубликован в вечерней газете. Поэтому Йельм просто поехал в Брумм к почтовому отделению и стал ждать.