— Глазам больно от этого блеска, — ответила Лена Хансон. Сейчас она казалась старше своих лет. Лена зашла в ресторан гольф-клуба и села за столик. Йельм последовал за ней.

Потрогав пальцем обгоревший фитилек маленькой свечки, стоявшей на столе, Йельм спросил:

— Вас тогда было трое? Трое кедди?

— Да. Они заказали троих. Один парнишка по имени Карл-Густаф, фамилии не помню, но можно проверить по книге, и моя подруга Лотта. Лотта Бергстрём. Ей все это было очень неприятно. Именно из-за нее я не хотела рассказывать.

— Что вы имеете в виду?

В такой непринужденной атмосфере Йельм мог бы позволить себе сигарету, но перед ним вдруг словно бы возникла вывеска «Курить воспрещается».

— Лотта всегда была… несколько неуравновешенной. Трудное детство. Еще более трудное отрочество. Я привела ее на эту работу. Нам было тогда по шестнадцать. Мы учились в одном классе гимназии. Я чувствую, что виновата перед ней. Она… покончила с собой в девяносто втором. Но я так и не знаю, имело ли это какое-то отношение к той истории. Честное слово, не знаю. Хотя у меня такое чувство, будто это моя вина.

— Что они сделали?

— Этот парнишка, Карл-Густаф с какой-то дворянской фамилией, никак не мог поверить, что все это правда. Он был из по-настоящему знатной семьи, знаете, из такой, где до сих пор соблюдаются все правила этикета, а не из такой, в которых об этом вспоминают только во время званых обедов. Однако он был приучен к труду. Разумность, воспитанность и старомодные моральные принципы такие люди впитывают с молоком матери. С ними, как правило, приятно общаться. Так было и с Карлом-Густафом. Пока они отрабатывали первые четыре лунки, он вежливо и смущенно улыбался, а затем замкнулся в себе; этот самый Странд-Юлен цеплялся к нему с четвертой лунки по девятую. После этого Карл-Густаф поставил сумку с клюшками возле лунки, в которую метился Странд-Юлен, развернулся и ушел. Больше я его никогда не видела. Будь он настоящим джентльменом, он забрал бы нас с собой.

«Карл-Густаф», — записал Йельм в своей мысленной записной книжке.

— Но Лотта и вы остались? — спросил он.

— Нам было по шестнадцать, приличные девочки, не слишком в себе уверенные. Конечно, мы остались. Карл-Густаф ушел, а вслед ему понеслись шутки этих нуворишей про старое отстойное дворянство, которое давно пора сдать в утиль. Во всем этом явственно чувствовалась зависть, чуть ли не на генетическом уровне терзающая людей, которые всю жизнь стремятся заполучить то, что у других есть от рождения; если же они и получают то, к чему так стремились, то это все равно какой-то суррогат. Когда они видят потомственного дворянина, они особенно остро ощущают свою неполноценность.

— Не могли бы вы рассказывать подробнее? Что именно они делали?

— Перед игрой они здорово напились в ресторане. Было похоже, что они также подбодрили себя кокаином или чем-то в этом роде.

— Возможно, даже в такси по дороге в гольф-клуб, — заметил Йельм.

— Так или иначе, но началось все с двусмысленных шуток и намеков… впрочем, вполне забавных, так что даже Карл-Густаф счел возможным усмехнуться. Но мы были сильно смущены. На поле кроме нас никого не было, так что они могли спокойно продолжать в том же духе. Через некоторое время Странд-Юлен нацелил огонь своих шуток на Карла-Густафа, и мы получили несколько минут передышки. Шутки в основном касались размеров детороднорого органа Карла-Густафа. Но когда он героически ретировался, на линии огня остались только мы две. Это действительно было похоже на обстрел. Никогда в моей жизни со мной не обращались так плохо, и никогда больше я не позволю этого. Я дала себе слово.

— И что вы сделаете?

— В смысле?

— Убьете обидчиков?

Она засмеялась — громко, пронзительно и совершенно неестественно.