Даипп, учащённо дыша от непривычного возбуждения, зашёл в пыточную и, небрежно кивнув на приветствие Оронта, уселся на предложенный дифр с мягкой подушкой на сидении. При виде переполненных болью глаз иудея он удовлетворённо улыбнулся в сторону вопросительно смотревшего на него помощника начальника следствия и сказал:

— Запиши всё в точности. Наша великая правительница не любит ошибок.

Коротко поклонившись, Оронт достал глиняные дощечки для письма и бронзовый стилос. Его лицо на миг озарила брезгливая ухмылка — главный жрец богини Ма был труслив, как шакал. Он побоялся взять с собой своего логографа, чтобы никто и никогда не узнал о причастности Даиппа к расправе над лекарем.

— Иорам бен Шамах! — торжественно провозгласил жрец. — Ты обвиняешься в государственной измене и намерениях свергнуть законную власть в Понте. За одно это тебя можно четвертовать или распять, как самого недостойного раба. Но наша царица — да хранит её богиня Ма! — многомудра и милостива. Если назовёшь своих сообщников, будешь помилован. Не скрою, что ты будешь изгнан за пределы Понта. Но жизнь тебе будет сохранена.

— Даипп… — голос иудея был тих и невыразителен. — Я не хочу осквернять свои уста ложью. Мы знаем друг друга достаточно давно, и ты можешь верить, что я говорю правду. Не скрою, нынешние порядки в Понте мне не нравятся. Скоро мы станем ещё одной провинцией Рима. И тебе это известно лучше, чем кому-либо. Жадность никогда не приводила к добру, Даипп. Золотом не заменишь честь и совесть. Ты ведь видишь, что, несмотря на уверения в вечной дружбе и бескорыстии, римляне исподволь прибирают к рукам земли Понта. Пока тайно, через своих агентов. Но не за горами то время, когда калиги римских легионов будут топтать наши хорионы, а мы безропотно, как стадо животных, пойдём за их колесницами на убой и в рабство. Ты этого хочешь, главный исполнитель указаний нашей «несравненной и богоравной?»

— Замолчи, отступник! — вскричал жрец, краем глаза заметив, как застыла рука Оронта над глиняной дощечкой — перс с сомнением смотрел на жреца, колеблясь, записывать или нет высказывания иудея; он был осторожен и недоверчив, что не раз спасало ему жизнь — случись эти двое договорятся, ему несдобровать из-за чрезмерного рвения и прилежания. — Пиши всё, не упусти ни единого слова, — приказал Даипп, прочитав мысли помощника начальника следствия; сам жрец тоже был достаточно осмотрителен и хитроумен и прекрасно понимал, что и в этой подземной темнице могут быть невидимые уши.

Перс удовлетворённо хмыкнул и приналёг на стилос. Он понял — дни Иорама бен Шамаха сочтены, и приговор вынесен самой царицей.

— С кем ты встречался в харчевне «Мелисса»? — скрипучим официальным голосом спросил Даипп.

— Я тебе ничего не скажу, — ответил иудей, дерзко глядя на главного жреца. — Ты можешь искалечить моё тело, выцедить по капле кровь, и я буду стенать и мучиться, кричать от боли и плакать, ибо я всего лишь человек, существо слабое и изначально грешное. Но заставить меня предать ближних ты не в состоянии. И запомни, Даипп — придёт время, и твоё обесчещенное тело будет выброшено на поживу воронью. Тогда даже сама смерть покажется тебе желанной и милой, как материнская длань. Запомни это, Даипп!

Огненный взор лекаря, казалось, впился в сердце, и жрец невольно схватился за грудь, где медленно разливалась жгучая всеобъемлющая боль. Внезапный страх лишил его на некоторое время дара речи, и Даипп только беззвучно шевелил поблекшими устами. Оронт, с ухмылкой наблюдавший за ними, прокашлялся, отложил стилос и встал, потягиваясь.

— Начнём? — деловито спросил он жреца.