Допрашивали лекаря в пыточной камере, довольно обширном квадратном помещении эргастула, с высоким сводом, сухом и тёплом из-за очага, где калились клещи, пруты и другие приспособления, предназначенные для истязаний преступников. Палач, здоровенный вольноотпущенник-киликиец, молча усадил иудея на высокий дифр со спинкой и деловито привязал сыромятными ремнями. Помощник палача, узкоплечий угрюмый перс с чёрным от копоти лицом, что-то промычал, обращаясь к своему начальнику, на что тот отрицательно качнул головой — они были немы. Конечно, не от природы — прежде чем доверить им столь значимый пост, у них вырвали языки, ибо болтливым здесь было не место; чересчур много тайн хранили мрачные стены пыточной. И палач, и его помощник сами в недавнем времени были обитателями царского эргастула. Убийцы и насильники, приговорённые к смертной казни, они царской милостью получили свободу, и теперь были готовы на всё, лишь бы не поменяться местами со своими жертвами.

Бывший царский лекарь сокрушённо покачал головой, глядя на устрашающие орудия пыток, развешенные по стенам камеры. Как бывает глуп и недальновиден простой смертный… Иудей вспомнил тайник, где у него был припрятан быстродействующий яд, и в очередной раз посетовал на своё слабоволие: он даже в самых сокровенных помыслах боялся представить себя узником, напрочь отвергая подобную мысль. Он понимал, что рано или поздно это должно случиться, но так уж устроен человек — не терять надежду до последнего, даже вопреки здравому смыслу. Понимал, и всё равно ничего не предпринял для быстрого и безболезненного избавления от предстоящих мучений…

В пыточную быстрым шагом вошёл невысокого роста человек в богатых одеждах. Иорам бен Шамах узнал его — это был помощник начальника следствия, перс знатного, но обнищавшего рода по имени Оронт. Волосы перса и короткая курчавая борода были покрашены в чёрный цвет. Глаза Оронта, отражая пламя очага и светильников, сверкали хищно и дико, будто у безумца. Возможно, он и впрямь был не в своём уме, потому что даже самые отверженные из гетер избегали общения с помощником начальника царского следствия — после оргий в его доме многие женщины возвращались истерзанными, будто их рвал и насиловал дикий зверь.

— Добавьте огня, вы, ублюдки, — резко приказал он палачам, при его появлении в страхе склонившимся едва не до пола. — Обленились, скоты… — проворчал уже себе под нос.

Оронт не спеша подошёл к дифру, где сидел лекарь, с нездоровым любопытством осмотрел тщедушную фигуру будущей жертвы. Наконец, видимо удовлетворённый увиденным, молча указал на иудея палачу-киликийцу, который, едва дыша от раболепного ужаса, согбенно торчал позади. Палач рыкнул от чрезмерного рвения и одним махом обнажил лекаря по пояс, разорвав в клочья ветхий хитон.

— Сейчас мы немного тебя поджарим, пёс иудейский, — злобно ухмыляясь сказал перс. — Чтобы ты понял, что тебя ждёт в том случае, если не скажешь правду. Начинай!

Иорам бен Шамах попытался возразить… сказать что-то, но из его горла уже рвался нечеловеческий крик — раскалённая металлическая полоса легла на обнажённое тело, и отвратительный запах горелого человеческого мяса наполнил пыточную.

— Достаточно! — Оронт, раздувая ноздри, глубоко вдохнул и по-волчьи ощерился. — Теперь подумай хорошенько, прежде чем отвечать на вопросы. Солжёшь — проклянёшь тот миг, когда тебя мать родила.

Он прошёл вглубь пыточной, где на низком столике стоял кувшин вина и сладости, явно предназначенные не для немых полуживотных-палачей. Налив чашу, он выпил и присел в ожидании на грубую скамью, застеленную ковриком.