Хлёсткий щелчок нагайкой по ноздрям буланого, сильный, жестокий и подлый, заставил жеребца отпрянуть в сторону. Но на этот раз Савмаку просто повезло — буланый, видимо, обученный, как боевой конь, вместо того, чтобы, как предполагал ударивший наездник в зелёных одеждах, сбиться с галопа, неожиданно рванул вперёд и с диким ржанием вцепился зубами в бок его скакуна. Опешивший наездник не смог совладать с поводьями, и ослеплённый внезапной болью мидиец врезался в скачущую рядом лошадь. Через какое-то мгновение на поле гипподрома царило столпотворение: наткнувшись на препятствие, жеребцы вставали на дыбы, лягались, кое-кто из наездников оказался под копытами, а один конь, потеряв ориентацию, врезался в проскений.

Крики возмущения и разочарования казалось обрушат трибуны: большинство жеребцов толклись в куче мале, а значит, надежды многих зрителей на победу любимцев стали призрачными.

Теперь впереди шли четыре коня: игреневый царя Перисада, вороной спирарха Гаттиона и ещё два парфянских жеребца, наездники которых щеголяли в красных и чёрных одеждах, расшитых золотой нитью. Один из коней принадлежал наместнику Хрисалиску, а второй, с седоком в чёрном плаще, был собственностью некоего тайного лица, не пожелавшего объявить своё имя. Буланый Аполлония чуть приотстал, и бедный купец в полный голос стенал, обращая лихорадочно блестевшие глаза в небо — теперь он призывал в помощники и всех богов олимпийских, не надеясь только на одного Гойтосира.

— О, превеликая и могущественная богиня Ма! Прости, что я до сих пор в тебя не верил, но, клянусь остатками своих волос, если вороной победит, принесу тебе богатые жертвы… и стану твоим преданнейшим почитателем, — последнюю фразу Тиранион произнёс значительно тише и не очень уверенно.

— Я бы на твоём месте поставил на Диониса, — насмешливо сказал Мирин. — Его благосклонность к тебе не подлежит никаким сомнениям.

— Ты как считаешь? — озадаченно нахмурился грамматик. — О, боги, я умираю от жажды… — он с осуждением взглянул на приятеля, но тот сделал вид, что не услышал. — Эй, ты, сын блудливого фавна! — раздражённо позвал он разносчика вина. — Налей, что там у тебя есть. Как, за эту отвратительную кислятину два обола?! Бери один, и сгинь, пока я окончательно не разозлился, — Тиранион осушил чашу и с омерзением вернул её испуганному вольноотпущеннику. — Фу, экая дрянь… Мирин, если я сегодня помру от несварения желудка, прошу — похорони меня в Синопе и положи в могилу амфору книдского или родосского.

— Исполню, — с напускной торжественностью поэт приложил правицу к груди. — Конечно, сие действо обойдётся мне не дёшево… но на какие только жертвы не пойдёшь ради друга. Смотри! — вдруг вскричал он, больно толкнув локтем под бок грамматика. — Что творится, что творится…

Парфянский жеребец Гаттиона поравнялся с игреневым мидийцем. Наездник царского скакуна уже торжествовавший в душе, считая себя победителем, и мысленно прикидывавший, какими милостями осыплет его Перисад, невольно скосил глаза — и засуетился. Вместо того, чтобы предоставить мидийцу самому разобраться с соперником из Парфии, он потянул повод вправо, чтобы идти по бровке малого круга.