— Нас поддержат царская спира и флот, а это уже немало, — ответил ему Хрисалиск.

— Как сказать… — вступил и Гаттион. — Аспургиане и царская хилия за нами вряд ли пойдут.

— За меотов я тоже не ручаюсь, — уныло покачал головой наместник. — Стоит им только учуять смуту, и мне придётся брать ноги в руки и надеяться на покровительство богов. Эти мерзкие полуварвары и сейчас косо смотрят. Пока держишь их в железных оковах — ещё куда ни шло, а случись такое…

— Чего копья зря ломать и головы сушить? — Панталеон воинственно выпятил грудь. — Отправим некоторых в Эреб — и дело с концом. А там — будь что будет.

— Тише! — зашипел Хрисалиск, втягивая голову в плечи. — Мы, уважаемый Паталеон, находимся не в чистом поле.

— Будь я проклят, но труса праздновать мне к лицу! — вспылил наварх.

— Твои заслуги и храбрость хорошо известны, дорогой Панталеон, — примирительно сказал Стратий. — Но малая толика предосторожности тоже не повредит. Нельзя преждевременно открывать наши намерения, ибо это грозит всем нам большими бедами, а возможно, изгнанием и лишением гражданских прав. А сие хуже смерти.

— У нас есть два выхода, — наконец, после долгих раздумий, решил сказать слово и евнух Амфитион. — Первый, пожалуй, самый приемлемый — уйти под крыло Понта. На тайных переговорах, насколько мне известно, об этом шла речь. И первым такое предложил сам царь. Но им сейчас, к глубокому сожалению, не до наших бед — в Понте назревает большая смута, и царица Лаодика подтягивает войска к Синопе. К тому же в Понтийском царстве весьма вольготно чувствуют себя римляне. А они не преминут и Боспор прибрать к рукам, спаси и сохрани нас Матерь Кибела, что и вовсе не приемлемо.

— Может, договоримся со скифами? — неуверенно спросил Хрисалиск.

— Никогда! — резко ответил ему Гаттион. — Варвары понимают только язык меча и огня. Я готов сдаться на милость даже римлянам, не говоря уже о Понте, но быть посмешищем в глазах всего просвещённого мира, подставив голову под ярмо номадов, не желаю.

— Значит, остаётся последнее… и единственное решение… — евнух поморщился, как от зубной боли. — Не лучшее, но…

— Да говори уже, не тяни! — не выдержал нетерпеливый наварх, подогретый изрядной дозой заморского вина.

— Царь Перисад должен сам, — да, именно, сам! — отказаться от престола, — с нажимом сказал Амфитион.

— А если нет? — опустив глаза, тихо спросил Хрисалиск.

— Судьба каждого из нас, в том числе и порфирородных, на коленях богов… — уклончиво ответил евнух.

Жрец, посмотрев на него исподлобья, коротко кивнул. На какое-то время все умолкли, о чём-то напряжённо размышляя. Наконец первым нарушил всеобщее молчание заговорщиков наместник Хрисалиск:

— Кто станет… после?..

Стратий переглянулся с Амфитоном и неторопливо ответил:

— Надеюсь, никто из вас не сомневается, что это будет достойнейший…

Опять наступило молчание. Но видно было, что оно даётся нелегко — в душе у каждого царило смятение, и множество вопросов готовы были сорваться с кончика языка не только у простодушного Панталеона, но и у хитроумного Хрисалиска, жестокого и решительного Гаттиона и у смиренного с виду евнуха, которого побаивался даже его старый приятель Стратий — под женоподобной личиной Амфитиона скрывался человек себялюбивый, жестокий, волевой и умный.

В это время заиграла музыка, и посольская братия захлопала в ладони, вторя весёлому ритмичному такту. Под этот шум Хрисалиск не выдержал и шепнул, злобно скаля зубы:

— Себя метит… праведник холощённый…

— Чего? — с недоумением поднял мохнатые брови Панталеон, к чьему уху приблизил свои губы наместник.