— Как — за что? — в свою очередь изумлённо поднял брови Аполлоний. — Буланый — это мой конь. Бери, бери, заслужил.

— Премного благодарен, — буркнул юноша, поклонился и хотел уйти.

— Погоди, — остановил его купец. — По-моему, мы с тобой… — он хотел было сказать — «где-то встречались», но тут же спохватился и с некоторым смущением продолжил: — Мы с тобой должны посидеть за пиршественным столом. Я тебя приглашаю…

— Спасибо, но я не могу, — сухо ответил юноша. — Завтра гиппотоксоты идут под стены Мирмекия, осаждённого скифами. Прощай, — он ещё раз слегка дёрнул головой, изобразив поклон, и поторопился уйти.

«Нет, положительно я его где-то видел…» — мучительно пытался вспомнить Аполлоний, возвращаясь домой. — Где и когда? Эти глаза и скуластое смуглое лицо… Простой полуварвар — а такая гордость и неприступность. Деньги взял с таким видом, будто сделал мне одолжение… Савмак… «Савмак?!»

Купец остановился, будто наткнулся на незримую стену. Ему показалось, что его хватили обухом между глаз. Бессмысленно хлопая ресницами, он сел на скамью у какого-то общественного здания и уставился ничего не видящими глазами в своё прошлое, до сих пор возвращавшееся к нему в кошмарных снах: караван, степь, разбойники Фата и молодой царевич Палак… То же самое лицо! Затем… затем его старый приятель купец Эвмен, торжище в Неаполисе… И мальчик, которому он подарил акинак! Сын Сарии, нелюбимой жены царя Скилура! Неужели?! Но почему здесь, в Пантикапее? Нет, не может быть. Он просто обознался. Царский гиппотоксот — и скифский царевич. Не может быть! Но этот настороженный взгляд попавшего в западню зверька, эти серые глаза и правильная эллинская речь… Степной номад так не говорит. Миксэллин? Возможно, и всё-таки… И имя — Савмак.

Аполлоний постепенно приходил в себя. Его мысли потекли более плавно и приобрели несколько иной оборот: если этот юный царевич в Пантикапее (а что это был именно сын Скилура, купец уже почти не сомневался), значит… значит, он просто скифский лазутчик! Тогда купец, истинный патриот и гражданин Боспора, как дол-жен поступить? Верно, именно так! От волнения Апол-лоний даже тихо заскулил, как обрадованный появлением хозяина пёс. Ему вспомнились слова царского глашатая на городской агоре, читавшего новый указ Перисада. В нём говорилось, что за поимку вражеского соглядатая причитается вполне солидная сумма… но ведь дело не в деньгах!

Стремительно поднявшись, купец, несмотря на солидную внешность, едва не бегом припустил в сторону царского дворца. Да, деньги немалые, большие деньги… На них можно нанять и охрану каравана, и товаров прикупить, и… Нет! Он просто выполняет свой долг — и точка. Никаких иных намерений он не имеет. Много денег, ах, как много денег… И благодарность сограждан. Ну, нет уж, им это знать незачем. Он человек скромный…

Юный гиппотоксот не шёл, летел в казарму. Он понял, что пантикапейский купец узнал его. Бежать, немедленно, сегодня ночью! Ждать утра равносильно самоубийству. Вот только саврасый… Его придётся оставить. И друзья: Пилумн, Тарулас, Руфус… Как сказать им? Что и какими словами? Они, конечно, его поймут и помогут, но расставаться с ними будет нелегко. А если купец уже сейчас идёт к начальнику царского следствия? Возможно, но тут у него вряд ли что получится — спирарх Гаттион ещё вчера выехал вместе с десятком отборных воинов спиры в Нимфей, где намечался смотр ополчения. Зная его дотошность, можно не сомневаться, что он пробудет там дня два, пока не проверит каждого новобранца, не прощупает каждый камень оборонительных стен. А к другому Аполлоний не рискнёт обратиться — только начальник следствия, да ещё царь, могут отдать приказ об аресте лохага гиппотоксотов: они всегда ревностно относились к любым проявлениям недружелюбного отношения к полуварварам, какими их считали полноправные граждане Боспора.