Здоровенный евнух тупо кивнул и неуклюже потопал прочь. Афмитион думал: «У Аполлония язык, как у брехливого пса. Лучше держать его до поры до времени на привязи, иначе, если пойдёт слух, что мы заточили этого варвара, мне несдобровать: или гиппотоксоты разорвут в клочья, или царица пришлёт палача с удавкой… Но случись, что Аполлоний не обманулся и юнец — сын царя Скилура, то честь и слава в этом деле достанутся мне одному. И тогда придётся купца отправить в Эреб. Если же наоборот, придётся ему ответ держать перед самим царём за напраслину…»

Довольно потирая руки, Амфитион вышел из дворца и едва не бегом припустил в казармы царской спиры. Солнце потускнело и спряталось в чёрную тучу. Помрачневшее море вспенилось у берегов и злобно ударяло быстро бегущими волнами в борта стоящих на приколе судов. Откуда-то примчал холодный, пронизывающий до костей ветер, и евнух вполголоса выругался, поплотнее запахивая на груди лёгкий плащ. Впрочем, он дрожал больше не от холода, а от непонятного томления в душе, помимо его воли постепенно перераставшего в беспричинный страх.

ГЛАВА 10

В Пантикапей пришла ненастная осень. Ещё совсем недавно деревья стояли в золотом ореоле увядающей листвы, и спокойное море лениво плескалось о берега тихой прозрачной волной. А теперь по улицам и переулкам столицы Боспора с разбойничьим свистом гулял сырой, промозглый северный ветер, и мрачный Понт Евксинский злобно швырял на скалы огромные водяные валы, вскипающие грязно-жёлтой пеной.

Гавань обезлюдела, городской сброд забился в свои тёмные грязные логова, а достойные граждане выходили из дому только в случае крайней необходимости. Лишь в казармах царило оживление: почти каждый день всё новые и новые отряды гоплитов и гиппотоксотов уходили в степь, и пронзительные звуки воинских рожков заставляли сжиматься от недоброго предчувствия сердца пантикапейцев. Скифская равнина неумолимо и неустанно пожирала детей Эллады, и грозный призрак приближающейся к стенам Пантикапея войны готов был вот-вот обрести плоть и ринуться на мирный город из-за чёрных клубящихся туч, низко нависших над земной твердью.

Дом Ксено стоял неподалёку от акрополя. Построен он был недавно, и в его архитектуре чувствовалось значительное влияние римского стиля, всё больше входившего в моду не только в метрополии, но и в греческих апойкиах. Облицованный розовым привозным мрамором дом с некоторого отдаления казался раскрывшимся бутоном диковинного цветка, выросшего невесть каким образом среди довольно мрачных камней. В перистиле неумолчно журчал фонтан, а стены триклиния покрывала великолепная роспись — виноградные гроздья, цветы, сцены охоты.

Ксено сидела у окна опочивальни и задумчиво смотрела на своё отражение в зеркале с оправой, искусно украшенной перламутром и витой золотой проволокой. Её густые чёрные волосы были распущены, и служанка Анея с видимым удовольствием расчёсывала их костяным гребнем. Неподалёку, на низенькой скамейке, дремал огромный персидский кот с пепельной шерстью. Изредка он сонно потягивался, открывал глаза, и тогда в них отражались оранжевыми искрами тлеющие в вычурной керамической жаровне древесные угли. В опочивальне было тепло, попахивало дымом, благовониями и степными травами, засушенные стебли которых, собранные в букет, стояли в стеклянной вазе египетской работы.

— Ах! — невольно вскрикнула Ксено, когда Анея чересчур туго стянула узел из волос на макушке.

— Прости, я нечаянно… — побледнела служанка, закусив губу.

— Ладно, чего уж там… — Ксено хотела выругать Анею, но мигом смягчилась, заметив, как в глазах служанки блеснула слеза. — Спирарх Гаттион получил приглашение на обед?

— Да, госпожа.