По тесно сгрудившимся знатным гражданам Боспора словно пробежала волна; кто-то в последних рядах даже тихо рассмеялся (впрочем, может царю это и послышалось). Но Перисад понял, что таилось за этими злобными шепотками: он никогда не отличался воинственностью и последний раз на поле брани был в незапамятные времена, ещё неоперившимся птенцом. Понял и взъярился: никто из этих захребетников не смеет сказать ему, что он тогда праздновал труса! Но что было, то прошло, а ныне… ныне льющаяся кровь вызывала у него неприятие и отвращение.

Сгрудившиеся позади трона царские советники и вельможи тоже не остались равнодушными при виде скифских даров. Но их волнение несколько отличалось от злорадства других присутствующих — они пытались разгадать тайный смысл подношения. Что означали эти атрибуты бога войны Ареса — примирение или новые битвы? Советникам была хорошо известна склонность варваров к иносказаниям и таким вот дарам-загадкам.

— Я… благодарю царя царей скифов Скилура… за эти подарки… — Перисад говорил, запинаясь, всё ещё во власти гнева. — Желаю ему здравствовать многие лета. Пусть не оскудеют ваши поля, а кобылицы дают каждый год здоровый и быстроногий приплод.

Палак с натянутой улыбкой, больше похожей на оскал зверя, склонил голову согласно ритуалу подобных приёмов и пропустил вперёд Зальмоксиса, вручившего царю Боспора пергаментный свиток с личной печатью Скилура. Соправителя в этой ситуации больше всего злило и угнетало то, что он не ведал, о чём говорилось в тайном послании отца. Палак знал, что речь на переговорах пойдёт о судьбе его пропавшего без вести брата Савмака, невесть каким образом очутившегося в Пантикапее, да ещё в царском дворце. И решение должны принять старейшины. Это не значило, что Скилур перестал доверять сыну-соправителю. Просто древние законоуложения в мирное время ограничивали власть царя, и только на поле брани повелитель скифов был для воинов и богом, и владыкой.

На этом приём закончился. Теперь переговоры будут вести лишь избранные и за закрытыми дверями. Многие из присутствующих понимали, что решение давно принято Перисадом и осталось только добиться согласия скифов, но даже если оно могло быть высказано сегодня, всё равно столь представительное посольство по неписаным законам древней дипломатии должно гостить по меньшей мере дней десять. Впрочем, истинную причину переговоров знали всего несколько самых доверенных советников царя Боспора. Остальные считали, что номады опять будут требовать увеличение размера фороса и выплаты долгов, и что их горе-царь, вместо того, чтобы дать хорошего пинка обнаглевшим варварам, будет изображать из себя рыночного менялу, торгуясь за каждый обол.

Савмаку не спалось. Он решительно отказался присутствовать на обеде в честь скифских послов, сославшись на недомогание. Для большей правдоподобности отказа ему пришлось пойти в баню, где здоровенный лекарь-массажист, бежавший из Гераклеи под защиту царя Боспора, с таким рвением перемял все его кости, что теперь юному царевичу казалось, будто по нему прошло стадо быков.

Чудесная перемена, произошедшая с ним словно по волшебству, поразила юного варвара до глубины души. Ещё совсем недавно раб, полуживотное, чья жизнь стоила гораздо меньше доброго акинака, а затем втайне презираемый всеми полноправными гражданами Пантикапея номад-наёмник, теперь стал приближённым самого повелителя Боспора. Грязный, вонючий подземный эргастул с палачами, рвавшими его тело нагайками и прижигающими раскалённым железом, — и небольшой уютный домик, подарок Перисада, где юношу всегда ждал накрытый стол с вкусными яствами и чистая постель, пусть без пуховых подушек, но всё же отличающаяся от почти голых досок казарменного ложа. И главное — царь относился к нему так, будто Савмак был по меньшей мере его внебрачным сыном.

Ошеломлённый всеми этими перипетиями Савмак и не пытался проникнуть в замыслы Перисада. Он, конечно, понимал, что за всем этим что-то скрывается, и врождённая, впитанная с молоком матери, недоверчивость истинного варвара к любым проявлениям обычных человеческих чувств не позволяла расслабляться ни на миг, однако блеск и роскошь царского двора, почтительность, с которой к нему обращались не только слуги, но и придворные, постепенно делали своё дело.