Беда случилась, как ей и положено, внезапно — конь оруженосца, вскормленный в неволе и привыкший к укатанному скаковому полю и дорогам, пусть неважным, но всё же зримым, со всего разбега ухнул в коварную ловушку, устроенную самой природой, — подземную старицу, прикрытую сверху сплетёнными корневищами и дёрном. Некогда на этом месте протекал узкий, глубокий ручей, впадающий в одну из степных речушек, полноводных ранней весной и пересыхающих уже к началу лета; теперь на её месте рос чахлый камыш, пырей и кустики полыни. Русло ручья, давно не поенное половодьем, кое-где и вовсе исчезло, подмытое дождями, а местами превратилось в каверны, где находили себе убежище лисы и волки. Гордий, приученный скитаниями по горам Париадра к любым неожиданностям, упал по-кошачьи на четвереньки, совершив головоломный кульбит, но конь… Бедное животное сломало передние ноги и жалобно ржало, умоляюще глядя на хозяина влажными от слёз глазами. Посмотрев на белеющие обломки костей, прорвавших шкуру, слуга царевича, стиснув до скрежета зубы, полоснул животину ножом по горлу, чтобы прекратить её страдания — в такой глуши помочь коню он не мог. Свершив кровавый акт милосердия, Гордий забрался на лысый пригорок и окинул взглядом степь. До самого горизонта, куда ни кинь взглядом, она была безмолвна и пустынна. И только белобрюхий лунь, разомлевший от сытости и яркого полуденного солнца, парил в вышине, купаясь в воздушных потоках, исторгаемых нагревшейся землёй…

А в это же время неподалёку, примерно в тридцати стадиях к западу, в глубокой балке, заросшей терновником, бузиной, невысокими кустами шиповника и бересклета, расположилась на привал компания степных разбойников. На первый взгляд они казались родными братьями: все бородатые, низкорослые, в безрукавках мехом наружу и кожаных шароварах, заправленных на скифский манер в видавшие виды опорки, не раз чиненные и перевитые для крепости сыромятными ремешками. И только вблизи, присмотревшись, можно было заметить различия: у одного отсутствовало ухо, второй пытался достать грязной культей кость из котла с похлёбкой, лоб третьего обезобразило выжженное клеймо раба — родовая тамга какого-то из сарматских вождей, четвёртый хромал, а у пятого на голове краснела плохо поджившая плешь, память о встрече со скифским гиппотоксотом — видимо, в схватке он был ранен, и воин, посчитавший его мёртвым, снял с головы лишь скальп. Будь здесь купец Аполлоний или рапсод Эрот, они несомненно узнали бы в этих несчастных подручных Фата, захвативших караван пантикапейца.

— …Мы торчим здесь уже четвёртые сутки, а от Фата ни слуху ни духу, — брюзжал плешивый, вылизывая миску с остатками ячменной каши. — Пропади оно всё пропадом…

— Ему что, он зиму в пантикапейских харчевнях переждал, в тепле да сытости, мы же в холодных норах вшей кормили, — с завистью поддержал его хромой. — У него денег куры не клюют, а нам приходиться вместо вина пить это вонючее скифское пойло, оксюгалу.

— Закройте хлебальники, без вас тошно! — вызверился на них клеймёный, похоже, старший, один из помощников Фата. — Будто вам не известно, что теперь скифы заодно с боспорцами, и нашему брату впору зубы положить на полку. Караваны ходят почти без охраны, но попробуй к ним подобраться поближе — степь прямо кишит скифскими гиппотоксотами и легкоконными отрядами роксолан, — он невольно погладил клеймо и грязно выругался. — У сармат договор со Скилуром, и для них охота на нас — азартная игра и первое развлечение. Вот и крутись тут…

— Нужно уходит в горы, — пробормотал разбойник с культей. — Пересидим холода, а там видно будет. Это перемирие не вечно. Мы ещё своё наверстаем.

— В горах нас тоже никто не ждёт, — возразил плешивый, с опаской поглядывая в сторону старшего разбойника, скорого на расправу.