— Я не хочу… — глухо проронил Савмак.

— Твоего согласия никто спрашивать и не собирается, — жёстко отрезал Зальмоксис. — Если всё будет без обмана, и ты сядешь на трон Боспора, тогда вся Таврика будет наша. Не мытьём, так катаньем… А это, согласись, выше личных интересов. Тем более — твоих. Не думай, что ты некая ценность, без которой нельзя прожить ни дня.

— Значит, если я откажусь…

— Именно, — снова показал крупные зубы в волчьем оскале Зальмоксис. — Тебя казнят, как вероотступника, и напоят твоей кровью Меч Вайу, а царский венец Боспора получит кто-нибудь из наших братьев. Так повелел царь Скилур.

Савмак встал. Лицо его приняло странное выражение — смесь грозной решительности и отчаяния. В серых глазах царевича полыхало пламя. Поражённый его видом Зальмоксис даже отставил в сторону наполненную чашу. Тяжёлая гнетущая тишина вползла в комнату и придавила острый копьевидный лепесток светильника, увядающим бутоном склонившийся к щербатому краю сосуда с оливковым маслом.

— Я выполню волю отца, — сквозь зубы процедил Савмак, не глядя на брата. — Прощай.

— Пусть хранят тебя наши боги, — с облегчением вздохнул Зальмоксис, поднимаясь из-за стола.

— Постой, — придержал его за рукав юноша. — Скажи, как… мать?

— Я ждал этого вопроса… — военачальник скифов виновато опустил глаза. — Она ушла к предкам.

— Давно?

— Две зимы назад. Мы её похоронили в царском некрополе и справили, как подобает, поминальную тризну. Прими моё сочувствие…

— Мы?

— Если честно — я, — Зальмоксис избегал взгляда Савмака. — Без тебя ей было трудно… Она ждала. Верила, что ты жив…

— От чего она умерла? — каким-то деревянным бесцветным голосом продолжал расспрашивать юноша.

— Наверное, простыла. Зима была холодной, вьюжной. В сыроварне ей не нашлось места, она перебивалась случайными заработками… Я помогал ей, чем мог, но, к сожалению, в Неаполисе, сам знаешь, мне приходится бывать редко, всё больше в степи, вместе со своим отрядом. Так что и с едой у неё было туговато…

— Палак не прощает обид… — чересчур равнодушно, чтобы можно было ему поверить, тихо обронил Савмак.

Зальмоксис промолчал.

— Иди. Спасибо тебе… за всё… — на лице царевича не дрогнул ни один мускул.

— Прощай. Свидимся… — хрипло выдохнул Зальмоксис и неожиданно обнял юношу. — Держись…

Затем, будто устыдившись необычного порыва, резко оттолкнул его и, словно громадная кошка, бесшумно выскользнул из комнаты. Скрипнула дверь, и лёгкий сквозняк потушил слабеющее пламя светильника. В доме воцарился мрак.

Некоторое время в комнате было тихо. Затем послышалось тихое гортанное пение. Звуки росли, ширились, отталкиваясь от стен, падали на пол, чтобы снова взмыть к потолку почти нечеловеческим воплем, больше похожим на рёв дикого зверя.

Закрыв глаза и подняв руки к небу, Савмак пел старинную песнь мести, ещё более древнюю, чем племена сколотов.

Спустя неделю посольство царя Скилура отбыло в свои степи. На следующий день после их отъезда царские глашатаи зачитали на городской агоре указ Перисада, где говорилось о заключении мирного договора со скифами. Теперь дань, выплачиваемая номадам, была чисто символической; скифы обязались охранять рубежи царства от вражеских набегов, а купеческие караваны, как на море, так и на суше — от посягательств разбойников и пиратов. Мир и спокойствие пришли в апойкии эллинов. Однако, особой радости и ликования по этому поводу граждане, и в особенности знать, почему-то не проявляли. И виною тому был всего один-единственный пункт царского рескрипта, в котором своим наследником Перисад назначил доселе безвестного лохага гиппотоксотов, Савмака, оказавшегося скифским царевичем.