— Говори, — отрывисто бросил Митридат, с мрачной решимостью пробуя остроту меча.

Царевич слушал Гордия не очень внимательно, но когда тот закончил свой несколько нескладный монолог, глаза Митридата вдруг вспыхнули, и мрачное лицо озарила улыбка.

— Лучше не придумаешь! — воскликнул он и дружелюбно похлопал слугу по плечу. — Гордий, у тебя ум великого стратега. Клянусь Дионисом, придёт время, и палудамент полководца я лично возложу на твои плечи.

Он какое-то время молчал, глядя расширившимися глазами куда-то вдаль; затем решительно тряхнул медными волосами и сказал:

— Пошли! И да хранит нас Дионис…

В рощице на взгорье, под сенью вековых клёнов, паслись, привязанные длинными чембурами к стволам, лошади кардаков. Их охраняли двое: узколицый перс и низкорослый кривоногий армениец, смахивающий на обезьяну, настолько была густа растительность, покрывающая его с ног до головы. Перс, пребывавший в блаженном состоянии из-за того, что именно на него пал выбор Исавра сторожить коней, дремал в самой густой тени, а туповатый, но подозрительный армениец, не выпуская из рук оружия, ходил кругами, как сторожевой пёс, буравя маленькими глубоко посаженными глазками окружающие их заросли.

Гордий пробирался между деревьями с бесшумностью вышедшего на охоту барса. Его целью был перс. Задача оруженосца только с виду казалась лёгкой: бывалый воин, перс-кардак и во сне был настороже. Он пробуждался от малейшего шороха, и тогда его чёрные выпуклые глаза загорались злобной настороженностью и обстоятельно осматривали окрестности, а сухая мозолистая правица оглаживала рукоять меча.

Наконец оруженосец подобрался к персу настолько близко, что ему стали видны даже диковинные крылатые чудовища, вычеканенные на пластинах панциря кардака. Гордий снял с плеча аркан, обстоятельно расправил волосяные кольца и застыл, готовый к броску: он ждал сигнала от Митридата, скрадывавшего, как зверя, кривоногого арменийца. Остальные зашли с другой стороны, чтобы прикрыть царевича и его слугу от возможного нападения засевших в засаде наёмников.

Свист выпущенной стрелы и короткий всхлип сражённого наповал арменийца были едва слышны, но дремавший перс вскочил на ноги, будто его ткнули шилом. И в этот миг тугая петля опустилась ему на шею и сильный рывок опрокинул кардака на траву. Он попытался закричать, но смазанная медвежьим жиром верёвка сдавила горло, и из широко открытого рта наёмника вырвался только сдавленный хрип…

Раздосадованные кардаки, так и не дождавшись тех, на кого они устроили засаду, спустились в рощицу поздним вечером. Их встретил лишь связанный перс; он катался по земле, пытаясь освободиться от тугих узлов, и что-то горестно мычал сквозь кляп из пучка травы. Лошади и все припасы наёмников бесследно исчезли. Озверевший Исавр рычал, как затравленный зверь, слушая сбивчивые объяснения освобождённого от пут перса. Обозлённые и испуганные кардаки, сбившись в кучу, словно свора голодных псов после неудачной охоты, ругались последними словами и с тоской посматривали на мрачные громады окружавших их гор: они достаточно хорошо понимали, что обратный путь в родные места без лошадей и еды едва ли будет напоминать увеселительную прогулку.

Только перекрашенный перс казался внешне спокойным. Выслушав незадачливого сторожа, он покривил губы в презрительной жестокой ухмылке, неторопливо подошёл к нему и, неожиданно выхватив нож, молниеносно полоснул кардака по горлу. Опешившие наёмники было заворчали, но, натолкнувшись на тяжёлый недобрый взгляд перса, стушевались и молча разбрелись кто куда в бесцельных поисках хоть чего-нибудь съестного.

Ночью над горами Париадра разразилась гроза. Порывы ураганного ветра ломали деревья, невидимые в кромешной мгле селевые потоки с грохотом несли в ущелье громадные камни, кромсающие низко нависшее небо молнии вгрызались в скальную твердь, с тяжкими стонами отражавшую эхо громовых раскатов.