— Как так могло получиться, что ты, взрослый мужик, побежал невесть куда, невесть за кем? Ну, жены у тебя нет, но дети у тебя есть и мать у тебя есть, с ними же ты не разводишься? — отчитывала я.

— Там была такая атмосфера, что ты бы тоже побежала, — ответил он.

— С тобой и развестись-то нельзя по-человечески, надеюсь, в день, на который нам перенесут развод, не случится конца света, — пожаловалась я.

Но это было вечером. А самое главное случилось днём, потому что во время путча я могла побежать только в одно место: в «Общую газету» под крыло к Егору Яковлеву. Я не спала всю ночь и ужасно выглядела, поэтому встала под душ, накрасилась изо всех сил и надела полувечерний чёрный с золотом наряд. Я понимала, что буду выглядеть как лошадь на витрине, но выпендрилась от страха. Слышала воспоминания одной политзаключённой, которая скребла пальцем известковую стену и этим пудрилась перед допросами, не потому, что хотела понравиться следователю, а потому, что так она чувствовала себя защищённей.

В кабинете Егора Яковлева было полно народу, с большинством я была знакома: газетчики, телевизионщики, политологи. Сидели на полу и на столах, глядя в телевизор, по которому Си-эн-эн показывала действо у Белого дома. На кресле Егора был эффектно брошен бронежилет. Я села на стол, за которым обычно шли совещания, и увидела профиль мужчины моей мечты. И, несмотря на гражданскую зрелость, мгновенно забыла о драматургии боя за демократию. Он был красивый, высокий, с ногами «от плеча», с пальцами, как у победителя конкурса Чайковского в номинации фортепиано. Контур бороды, джинсов, кроссовок и косыночки на шее выдавал случайно заблудшего представителя богемы, я решила, что он философ или художник. Впрочем, это я решила всё-таки после того, как поняла, что выхожу за него замуж.

Объект скользнул по мне глазами без всякого аппетита, показав не менее возвышенный фас. Во взоре был только вопрос: «Откуда здесь эта вырядившаяся дура?» Тут меня отвлекли и отправили делать исправления в материале, идущем в номер. В принципе после нескольких моих истерик по поводу правки материалов Егор сказал на летучке: «Арбатову не сокращайте, её пьесы цензура десять лет не выпускала, она сумасшедшая, может час орать из-за одной запятой». Это распоряжение работало, но, конечно, не в путч.

В борьбе за материал я забыла о незнакомце, назначенном в мужья. Но, как гласит пословица, суженого на коне не объедешь. Он зашёл именно в нашу комнату, дискутируя о путче с заведующим отделом политики. Я уже понимала, что на видеоряд он не реагирует, и интеллектуально встряла в дискуссию в нужное время нужным текстом. Избранник начал подробно доказывать ложность моих доводов. Я сделала глазки. Мимо. Он не просекал и продолжал наезжать на мою позицию. Надо было проверить главное, я съехала на феминистский тезис о кризисе мужского политического стиля.

— У меня жена феминистка, — сказал он с гордостью. «Вторая твоя жена тоже будет феминистка», — подумала я.

На улице было темно, стрельба кончилась, и стало невероятно тихо.

— Застегните куртку, Олег, вы простудитесь, — скомандовала я.

— Видите ли, Маша, в данный момент я нахожусь в четвёртом браке и все мои жёны пытались меня переделать.