— Ладно, хрен с тобой, — ухмыльнулась Татьяна, беря со столика бутылку и разливая по бокалам коньяк. — Давай, колись. Что там у тебя с этой стервой?

— Давно ее видела?

— Встречаться не встречались, но по телефону общались. Она мне несколько раз звонила.

— Работать у нее предлагала?

— Да.

И это короткое «да» еще раз подтвердило информацию о том, что Валентина Ивановна Глушко осталась преданна своему привычному бизнесу, а ее модельное агентство, с выездом моделей-провинциалок на подиум, чистая липа.

— Отказалась?

— Естественно. Я этого дерьма под ее крышей по самое горло наелась.

— Чего так? Ведь у «Зоси», насколько мне известно, были постоянные клиенты. Причем не бандиты вроде бы, а вполне приличный народ. Политики да вхожие в Кремль чиновники.

— Жестокость, — не вдаваясь в подробности, произнесла Татьяна. — Как что не по ней или, не дай-то бог, не угодила клиенту, а половина из них — импотенты, так сразу же сутки штрафной каморы с водой да хлебом и штрафные очки. Порой даже так случалось, что девочки ей оставались должны, а не она нам.

Все эти откровения относительно мадам Глушко Трутнев слышал впервые и не мог не спросить:

— А вы что же, овечки безропотные? Могли бы и…

Она не дала ему договорить.

— Да а чем ты, майор? Будто сам не знаешь, как обращаются с нами. Ну а если ты к тому же с Украины или, скажем, еще откуда-нибудь…

Потянулась было за бутылкой, однако Трутнев уже держал ее в руке.

— Погодь, не гони лошадей.

— Что, будут еще вопросы?

— Хотелось бы о вашей клиентуре поговорить.

Татьяна удивленно уставилась на Трутнева.

Элитная клиентура публичных домов — это табу для оперов, и заявление майора заставило ее сделать «стойку».

— Ты хочешь сказать, что тебя интересуют те тузы, которые паслись в «Зосе»?

— Считай, что угадала.

— Что, все гамузом или кто-то в отдельности?

— Пока что «кто-то в отдельности».

— А тебе за меня не страшно? — поинтересовалась Татьяна. — Не страшно, что я могу исчезнуть в какой-то прекрасный день и ты меня больше никогда не увидишь?

Она не играла словами и не прикидывалась бедной овечкой. Из тех путан, ночных бабочек и центровых проституток, которые слишком много знали и страдали речевым недержанием, уже можно было «заселить» отдельный погост, и Марго, естественно, боялась за свою жизнь.

— Страшно, — признался Трутнев. — Но не потому страшно, что ты сдашь мне сейчас паскудника-клиента твоей хозяйки, возможно даже маньяка, а потому страшно, что эта сука все равно достанет тебя.

— Господи, майор! — удивлению Татьяны, казалось, не было конца. — Я ли это от тебя слышу? Страшно… Уж не запал ли ты на меня?

— Может, и запал, — помимо своей воли произнес Трутнев. — И поэтому могу обещать тебе, если, конечно, сама не будешь трепать языком…

Татьяна слушала Трутнева и не верила своим ушам. Показала глазами на бутылку, которую тот все еще держал в руке, потом на коньячные бокалы.

— Слушай, Сережа, ты что это… такими ведь словами не шутят. Тем более, с нашей сестрой.

— А я и не шучу.

— В таком случае, попрошу повторить с самого начала. Со слова «запал».

Замолчала и вдруг радостно засмеялась, соскользнув с кресла и обхватив Сергея за ноги. Прижалась к нему лицом и зашептала горячечным шепотом:

— Ох же, Сереженька! Никогда… никогда не пожалеешь, что сказал мне это словечко.