Вопреки собственному нетерпению Том потянул еще минуту — вдруг зазвонит телефон, — с угасающей надеждой прислушиваясь, не хлопнет ли, просигналив о возвращении домой, дверца машины под лоджией, потом нащупал мобильник, лежавший рядом на широком деревянном подлокотнике, и нажал кнопку повторного набора номера в Овербеке. Если трубку снова снимет Карен, говорить он не сможет, но хотя бы убедится, что с женой и сыном все в порядке. За прошедшие полчаса он звонил туда уже пятый раз.

Том ждал до последнего и дал отбой до того, как Хейнс ответил. Не желая слышать звук его голоса, сохранившегося на автоответчике.

Потом допил бренди, поглощая его негреющий огонь, и снова наполнил бокал. Он почувствовал, что потеет: под мышками было мокро, как после пробежки.

Делать было нечего — только ждать.

Задумчиво глядя на фотографию, которую он достал из кармана (нельзя было на вечере упускать Карен из виду, даже на минуту), Том пытался убедить себя, что рано или поздно она все равно вернется домой. Куда ей деваться? Пусть дело приняло непредсказуемый оборот: вожжи выскользнули у него из рук, — но, что бы ни случилось, она должна сознавать, что ее с Недом дом — здесь.

Теперь, когда они снова втроем.

Наклонившись вперед, Том взял с садового столика тяжелый светильник «Тиффани» и поднес пламя к уголку фотографии. Одно из добавочных разоблачительных творений детектива, она была единственным физическим доказательством того, что Том знал о существовании Хейнса, что подозревал жену в измене и предполагал, что их сын мог быть не просто удовлетворительным результатом ее «непорочного зачатия» от подогретой капли слизи из контейнера со сжатым азотом.

Как подчеркивал доктор Голдстон, это не тот бизнес, где выгодно хранить записи. Все остальное, все мерзкое содержимое желтого конверта, который Серафим вручил ему в парке (фотографии, записи, документы, отчеты сыщика), — все материалы, однозначно могущие обеспечить обвинение Хейнса в попытке присвоить себе его семью, — Том уничтожил в тот день в своем кабинете.

Эта последняя улика — снимок Карен и Хейнса на фоне неба, обжимавшихся в посткоитальной истоме, пока Нед невинно играл у их ног, — все никак не хотела гореть. При трепещущем пламени свечи Том различил на глянцевой фотографии те признаки сходства между Хейнсом и Недом, которые он еще тогда обвел черным маркером и пометил стрелками. Надо сказать, сходство казалось сильнее — игра света, возможно, — но коль скоро теперь донору была возвращена анонимность, Том позволил себе помечтать о том, что наступит время, когда он, взглянув на сына, увидит в нем только уэлфордовские черты.

Об этом он мечтал с тех самых пор, когда впервые увидел новорожденного Неда — этакого Уинстона Черчилля в миниатюре, спящего на руках у матери.

Теперь он жалел о своем звонке в Овербек. Услышал мало чего — и услышал слишком много. Крик Карен о помощи все еще звенел в его ушах. Преследовала неистовая барабанная дробь пяток ее любовника по полу — так близко от трубки… должно быть, он умер у нее на руках. Том не был уверен, легче ли ему будет выказать сочувствие жене, зная, через что ей пришлось пройти.

Никто не предполагал, что она там будет.

Никаких свидетелей. Они же договаривались.

Когда пламя наконец занялось, Том бросил горящий снимок в пепельницу и стал смотреть, как огонь лижет черты Хейнса, зачерняя, искажая и облупливая его лицо, пока фотография не скрутилась в свиток и не сгорела дотла.