А сейчас он хотел знать, как могло случиться, что два совершенно посторонних человека в восьмимиллионном городе… случайность здесь просто немыслима. Надо было проявить тогда более пристальное внимание, но вся процедура внушала ему такое отвращение, что он предпочел ни во что не вникать.

Он даже никогда ни о чем ее не расспрашивал — ни разу.

Им предстоит все лучше и лучше узнавать друг друга, сказала Карен на пленке. Иного выбора у них нет. Интересно, что она имела в виду? В одном Уэлфорд был точно уверен: что бы здесь ни произошло, — о господи, она-то ведь наверняка решила, что ее встреча с Джо была чудом! — он не выйдет отсюда, пока не получит ответ.

Вычислить Голдстона оказалось не так уж трудно: вот он, в самом центре, самый голубоглазый, самый загорелый, самый белозубый. Стены его кабинета, освещенные галогеновыми лампами, вмонтированными в потолок для создания мягкой светотени, были увешаны дипломами в рамках и множеством других фотографий, на которых директор Репродуктивно-генетического центра красуется в разных спортивных позах: на лыжах с семьей; за рулем «паккарда» 1937 года с открытым верхом и откидными сиденьями; пристегнутый ремнями к креслу рыболовного катера, оснащенного для охоты на тарпона, — все с той же великолепной, ободряющей улыбкой.

С наслаждением вкушающий все блага жизни.

Дверь в обшитой дубом стене позади письменного стола отворилась, и в приемную вошел осанистый, хорошо сохранившийся мужчина лет шестидесяти с шапкой серебристых, аккуратно уложенных волос. Он был в серых брюках в тонкую светлую полоску и белом двубортном пиджаке с монограммой «ХГ» над сердцем, вышитой красным шелком.

— Мистер Уэлфорд? Благодарю вас за терпение.

Все тот же глубокий мелодичный голос — Том хорошо его помнил. Голос и волосы.

— Харви Голдстон. — Доктор протянул через стол худую загорелую руку. — Прошу прощения, что моя секретарша пыталась вас отфутболить… она бывает не в меру усердной, когда дело касается защиты моего графика.

Сухое, жесткое рукопожатие доктора оставило легкий запах дезинфектора.

— Понимаю. Вы прекрасно знаете, что я не пришел бы сюда, не имея серьезных оснований.

Том был вынужден пригрозить секретарше, что ради этой пятиминутной аудиенции он готов вдребезги разнести дверь директорского кабинета.

— Присаживайтесь, мистер Уэлфорд. Ну-с, чем могу служить?

Том продолжал стоять руки в брюки, раскачиваясь на широко расставленных ногах.

— Постараюсь быть кратким, — сказал он, заметив, какую мину состроил Голдстон, опускаясь на вращающееся кресло за письменным столом. — Когда мы с женой приходили к вам в первый раз…

— Маленькое предупреждение. Никогда не играйте с внуками в теннис, — Голдстон скорбно улыбнулся, — а не то пощады не жди. Простите, я вас перебил. Так о чем вы?

— Когда мы с женой приходили к вам в первый раз, — повторил Том, — до того, как она начала здесь лечиться…

— Имя я, разумеется, знаю, но у меня дырявая память на даты. Когда примерно это было?

— Пять лет назад.

— Пять? Так, хорошо.

— Вы заверили нас, что все, что произойдет в этом кабинете, будет содержаться в строжайшей тайне.

— Ваша жена забеременела в результате лечения?

Том не спешил с ответом.

— У нас сын. Его зовут Нед. — Он сел, потом резко встал и, опираясь на руки, навис над столом доктора.