— Нед — просто ангел, учитывая, как он мечтал о прогулке в Пайпинг-Рок…

— Будь добра, дочитай ему главу. — Дрожащей рукой Карен передала Хейзл сборник сказок, но потом, не в силах себя побороть, ринулась вслед за злобной блондинкой, чтобы украсть у сына еще один последний поцелуй на сон грядущий.

— Не сердись на мамочку, — прошептала она.

Ей почудилось? Или в пузыре, который вздулся и лопнул у ее уха, и впрямь содержалось слово? Или мальчик и впрямь цеплялся за нее, как будто от этого зависело что-то большее, чем его жизнь?

— Я исправлюсь, солнышко, обещаю тебе… Завтра же.

Печальный взгляд, который он устремил на нее, перед тем как мирно улегся на подушку с изображением Человека-паука и защитным ободком из мягких игрушек, должен был дать ей понять, что завтра его отец повезет их всех на пляж. Уж он-то не забудет!

Однажды, когда у Неда был трудный период, она рассказала ему об Ангеле, который записывает добрые дела и грехи каждого человека.

Карен увидела Тома. Он сидел под одной из классических арок беседки, похожий на статую в нише; его голова и плечи отчетливо вырисовывались на фоне сизого неба. Она чувствовала на себе его взгляд, поднимаясь по тропинке, ведущей от дома к Храму.

Она помахала ему рукой — и ужаснулась этому простому жесту.

Когда она подошла, Том поднялся, и его внушительная фигура, уменьшенная в силуэте, медленно отделилась от коромысла света.

— Я уж и не чаял тебя дождаться, — сказал он с улыбкой, спускаясь по ступеням ей навстречу с бокалами в руках. — Ну, как он?

— С нетерпением ждет завтрашнего дня. Ты не забыл?

Том поцеловал ее в лоб.

— Я постараюсь, радость моя. Эта канитель с Атлантой все никак не закончится. Я сказал ему, что сделаю все возможное.

— Мы все знаем, что это значит.

Она вошла первой и присела на одно из обитых ситцем плетеных ротанговых кресел. Внутри ротонда была белая, с аквамариновым куполом и четырьмя арками, открытыми морскому бризу. В центре, на выложенном плиткой полу, стоял каменный алтарь эпохи Возрождения, вывезенный «в спасательных целях» из разрушенной церкви в Виченце. После свадьбы Том подверг алтарь секуляризации (ради Карен), превратив его в бар с маленьким холодильником, установленным на месте дарохранительницы. В былые времена, когда на северном побережье в моду вошли садовые храмы, первый владелец имения обычно там медитировал или же, по слухам, устраивал сеансы, на которых пытался установить контакт с сыном, пропавшим без вести в результате несчастного случая на море.

— У тебя был тяжелый день? — спросила Карен; легкое эхо выдало вымученную непринужденность тона.

— Тебе же это совсем не интересно. — Том вытянулся на соседнем кресле. — Нью-Йорк скоро меня доконает… Должно быть, мне нужен отпуск. Как у Неда в других отношениях? Не было новых прорывов в достославной плотине докторессы Лии?

— Ради бога, Том!

— Думаешь, я не знаю, что происходит? — Он сидел, прикрыв глаза и сцепив руки на затылке. — Знаю, дорогая, знаю.

— Да? — У Карен заколотилось сердце. — Это ты о чем?

— Прежде всего о том, почему Нед перестал говорить. В последнее время мы ведь стараемся не обсуждать эту тему. Но я наконец понял, в чем причина.

Карен сделала глоток шампанского и тут же поставила бокал, опасаясь, как бы Том не заметил, что у нее дрожат руки.

— Сегодня утром на Мэдисон-авеню, когда я проходил мимо «Карлайла», меня вдруг осенило.