Халниса-хола хоть и сетовала на мужа — ох, портит сына! — но незаметно свыклась с тем, что Алиджан помогал семье, поторговывая на базаре.

Говорят: болезнь проходит — привычка остается.

Когда сын подрос, Халниса-хола и сама стала посылать его на базар.

Утром она наполнила два ведра белым урюком — ак-урюком, — позвала Алиджана:

— Сынок, сходи-ка на базар.

Алиджан молчал.

— Одно ведро продашь, другое занесешь к отчиму. Пусть доченька Вазирахон полакомится белым урюком, сам знаешь, как она его любит!

Алиджан нахмурился:

— Завтра схожу. Сегодня дел по горло.

— Знаю я твои дела! Кабы и правда делом-то занялся, — Халниса-хола вздохнула и строго добавила: — Пойдешь, куда я сказала. Отчима-то давно не навещал.

Делать было нечего. Алиджан нацепил на коромысло ведра с урюком и отправился в город. Халниса-хола, оставив калитку чуть приоткрытой, проследила за сыном участливым взглядом. Она увидела, как над дувалом, по ту сторону проулка, показалась девичья головка — девушка тоже смотрела вслед Алиджану. Халниса-хола узнала Фариду, докторшу, поспешила захлопнуть калитку.

Немного погодя, направляясь к соседке, она встретилась со сторожем махалли, стариком с торчащими, длинными, как мечи, усами. Поздоровавшись с ней, сторож сердито проговорил:

— Одна морока с вашим сыном! Давеча опять подрался… Ох, дождется молодчик!..

У Халнисы-хола заныло сердце: так вот отчего Алиджан явился вчера такой растерзанный! Она умоляюще взглянула на старика:

— Уж вы простите его…

— То-то и беда, что все прощаем да прощаем… Работать ему надо! Вон какой верзила вымахал, а все лодыря гоняет, сидит на материнской шее…

Халниса-хола хотела сказать, что сын никак не найдет подходящей работы, да прикусила язык… Кто ей поверит? Другие-то давно уже выбрали себе дело по нраву. Валиджан, вон, работает с утра до вечера, у огненной печи, обливаясь потом, и доволен своей судьбой. А младшему — все не по душе… Безделье ему по душе!

Сторож, так и не дождавшись от Халнисы-хола ответа, попрощался с ней и пошел своей дорогой.

IV

Алиджан не стал задерживаться на базаре. Он оптом продал оба ведра урюка и, не заходя к отчиму, заторопился в чайхану, где его поджидал приятель, курносый Шамси.

Чайхана находилась на берегу речки, неподалеку от дома Алиджана. Алиджан сразу же увидел своего сводного брата, Шамси, растянувшегося на паласе, на свежем воздухе.

— Заходи, не стесняйся! — крикнул он Алиджану. — Будь, как дома!

— Ишь, валяется, будто кучалы наелся!

— Присоединяйся! — Шамси приподнялся на локте, цокнул языком. — А здорово ты вчера всыпал этому женоподобному… Расправился с ним, как с тем барсучонком! А мы тут плов затеяли. Ребята пошли за продуктами.

— Что за ребята?

— Джарарыкские. Слушай! Слетай-ка за пол-литром.

— Денег ни гроша.

— Так я тебе и поверил! — Шамси кивнул на пустые ведра. — С базара и без денег?

— Так то мамины…

— Ах, ты, маменькин сынок!

Шамси любил подразнить Алиджана. Сам он был низкорослый, и с особым удовольствием подтрунивал над высокими, статными парнями. Уж если кто из них даст оплошку — Шамси нахохочется досыта! «Вырос, да ума не вынес», — это было его любимое присловье.