— Завелся! — усмехнулся Валиджан. — Давай потолкуем спокойно. Иди к нам на завод, будем вместе работать.

— Завод — не моя стихия.

— Я же добра тебе хочу. Сам, что ли, не видишь, что ты на неверном пути?!

— А ты — на верном?..

— Полагаю, что да.

— Вот и шагай по нему — вперед и выше! Ура!.. — Алиджан отвернулся к стене, проворчал: — Не люблю, когда меня учат уму-разуму.

Валиджан ушел от брата, раздосадованный. Мальчишка! Еще дерзит, фамильярничает… Никакого уважения к старшим!

Выйдя за калитку, Валиджан остановился в задумчивости. Да, парень совсем от рук отбился — чего только не рассказывали о его проделках! Матери одной с ним не справиться. Да она, видать, ко всему притерпелась. Что бы ни выкинул младший — молчит, переживает про себя. Валиджан не раз пытался серьезно поговорить с ней о брате. Она только вздыхала, и ему становилось жалко мать. Валиджан просил у нее прощения за резкие слова… И все оставалось по-прежнему: Алиджан вытворял, что хотел, — мать все покорно сносила. Не зря говорится: материнская грудь не чувствует укусов ребенка…

Валиджан досадливо мотнул головой, зашагал по направлению к дому. По лестнице он поднимался медленно, устало, как будто целый день таскал тяжести.

Войдя в квартиру — совсем недавно получил на заводе, — Валиджан переоделся и рухнул на диван. Никогда еще не чувствовал он себя таким утомленным!

Взгляд Валиджана невольно задержался на старой фотографии, висевшей на стене, напротив дивана. На фото — братья, Али и Вали, босиком, в одних трусиках. Одному три года, другому восемь. Видна рука, поддерживающая Али, — отцовская рука… Давно это было, в тридцать первом году, но Валиджан запомнил день, когда они фотографировались, и сейчас ему даже показалось, что он слышит звон колокольчика, которым потряхивал фотограф. Был какой-то праздник, надрывались сурнаи, дети, дорвавшись до мороженого, с наслаждением облизывали сладкие ложечки. И у него с Али губы в мороженом.

Да, давно это было… Тогда и Ташкент-то выглядел не так, как теперь. Ныне это город многоэтажных домов, прямых и широких улиц. Когда пролетаешь над ним в самолете вечером, не налюбуешься на море огней внизу, а днем радуют глаз новые жилые кварталы, лес фабричных труб, зелень, цветы, искристые фонтаны.

Прежде по обеим сторонам узких извилистых проулков уныло тянулись высокие и низкие дувалы, глинобитные мазанки. Горожане в сумерках брели по закоулкам с фонарями в руках, летом — глотая пыль, зимой — увязая в грязи. Солнце здесь светило тускло. Видно, в этой сумрачной тесноте и родилась пословица: в домах, куда редко заглядывает солнечный луч, частый гость — табиб. Тут, и правда, полным полно было всяких знахарей, лечивших заклинаниями, — кашлянет раз, а сдерет три шкуры! Особой алчностью отличались ишаны и домуллы. Они разъезжали на ишаках, и если их кто приветствовал, то не успевали они и слова молвить в ответ, а уж ишаки замирали, как вкопанные: привыкли к тому, что их хозяева, в погоне за наживой, останавливались чуть не у каждого дома.

Канули в вечность те времена…

Валиджан смотрел на фотографию, вспоминал свое детство.

Как рассказывала Халниса-хола, он совсем маленьким тяжело переболел корью и рос слабым, хилым. У него и сейчас какой-то болезненный вид. И ростом Валиджан не вышел, куда ниже младшего брата. Но зато мать нахвалиться не могла его послушанием и старательностью. Отца они потеряли рано. Валиджан помогал матери по хозяйству, а в свободное время гулял с братишкой, посадив его на закорки.

В школе Валиджан увлекся фотографией: приобрел дешевый фотоаппарат и иногда на целый день закрывался в затемненной комнате. Не осталось никого из близких, кого бы он не сфотографировал.