Халниса-хола в начале этой ссоры сидела на супе, съежившись от страха и растерянности. Но когда запахло дракой, она, опомнившись, сорвалась с места, кинулась разнимать братьев. Повиснув на руке Алиджана, закричала, зовя на помощь. На крик прибежал сосед, молодой мельник. Он оттащил Алиджана от старшего брата, поволок его к дому:

— Не стыдно тебе? Опомнись…

Халниса-хола, стоя посреди двора с растрепанными волосами, взахлеб причитала:

— Войдод, горе мне, горе! Уж лучше умереть, чем терпеть такой срам на старости лет!.. Ох, сыночки мои…

Валиджан подошел к ней, ласково обнял за плечи:

— Не расстраивайтесь, мама… Мне, наверно, лучше уйти.

— Иди, сынок, иди, — мать легонько подтолкнула его в плечо. — Уж не обессудь, сам знаешь, какой нрав у брата… Кипяток! Иди, сынок.

Валиджан с убитым видом направился к калитке. Толпившиеся во дворе соседи провожали его сочувственными взглядами. Все были возмущены поступком Алиджана, поднявшего руку на старшего брата.

А Валиджан брел домой, еле перебирая отяжелевшими ногами. Мысли путались, в груди бушевало пламя — пожарче, чем в вагранке! Но как ни велики были гнев и обида на брата, они все же не могли заглушить другого, тревожного, беспокойного чувства: что же делать с Али, чем его прошибить?..

VII

Когда слух о ссоре братьев дошел до Буриходжи, он поспешил к Алиджану. Едва завидев своего «сыночка», всплеснул руками, возмущенно воскликнул:

— Тысячу проклятий на голову такого брата!.. Тысячу проклятий!

Он взобрался на супу, уселся, свесив ноги, на курпаче и продолжал с тем же гневным пафосом:

— И что это за чудовище такое? Не признает ни отца, ни матери! Младшего братишку обидел… Да и что можно ожидать от человека, способного отречься от своих родных? — Буриходжа, надо полагать, имел в виду себя. — Бой-бой, что же это делается на свете!.. — заметив, что Алиджан в нерешительности мнется возле супы, он жестом предложил ему сесть и снова заговорил сдавленным шепотом: — Ничего, сынок мой, Алиходжа, не горюй. Твой брат отвернулся от нас, он злой, черствый, душа у него черная, как ночь, — я слыхивал, что свой заработок он тратит на дела, запрещенные шариатом!.. Пусть же аллах покарает его! А ты послушный сын, почитаешь отца и мать — бог тебя вознаградит… Не горюй, сынок, пока я жив — есть кому о тебе позаботиться. Было бы у меня десять сыновей — я бы всех десять окружил заботами! Ты, сынок, молод, а у молодых богатство еще в земле зарыто. Все у тебя впереди. В твои-то годы, помню, мы такие пирушки закатывали, устраивали гапы, бузу хлестали… Молодость, молодость!

В это время от соседки вернулась Халниса-хола. Буриходжа, небрежно поздоровавшись с ней, опять принялся возмущаться:

— Ох, до сих пор не могу успокоиться. Когда же, наконец, угомонится твой старший, перестанет помыкать Алиходжой? Велика беда — мальчик не хочет быть простым рабочим! Другого дела для него не найдется, что-ли?.. А этот… пристал с ножом к горлу: на завод, на завод! Что Алиходжа не видел на этом заводе?.. Не брат — прямо тиран какой-то. Что ему надо от мальчика? Пока я жив — есть кому позаботиться об Алиходже, моем сыночке…

Хотя Халниса-хола и пропустила половину этой речи мимо ушей, но все же поспешила наставительно заметить:

— Слушай, сынок, и запоминай: отец добра тебе хочет. Жизнь наша — мгновение; ты уж уважь нашу старость, веди себя посмирней, не задирайся ни с кем…

Алиджан, сидевший с опущенной головой, тяжело вздохнул — все эти разговоры надоели ему не меньше, чем нравоучения брата.