- В Монголии, - фыркнула Ксения, - А ты вот догадайся, без чего я тебя отсюда не выпущу?

- Да я и сам не уйду, пока не покурю.

- Гадкий! - отстранилась девушка, пока бесконвойник искал по карманам сигареты и спички, - Гадкий, глупый и противный!

- Какой уж есть... - примирительно проговорил Кулин.

Через час Николай и Ксения лежали, покрытые одной мятой и пропотевшей простыней, касаясь обнаженными телами друг друга и думали каждый о своем.

- А у нас за два дня троих убили, - неожиданно сам для себя промолвил бесконвойник.

- Насмерть? - безразлично поинтересовалась хозяйка.

- Угу.

- Какой кошмар!.. - девушка еще плотнее прижалась к боку Кулина, а тот вдруг понял, насколько тревожили его эти смерти. Казалось бы, незнакомые зеки, померли, ну и хрен бы с ними, ан нет, их гибель оставила какой-то след в душе Николая. Но высказать его словами, сформулировать свои чувства бесконвойник до сих пор не мог, или не хотел.

- Одному голову отрезали, а двух других на решетку скинули. Их и проткнуло. Насквозь...

Девушка отстранилась и выжидающе посмотрела в глаза Кулину:

- Зачем ты мне это говоришь?

- Не знаю. Вылетело как-то. Понимаешь, все хотят стабильности, чтобы ничего не менялось. Даже плохое... Хотя, какая стабильность в лагере? Люди приходят, уходят... Вот и придумали воровской закон, чтоб порядок был. А тут... Короче, чую, буза может начаться...

Николай выдавал эти мысли за свои, напрочь забыв, что именно об этом его и предупреждал его семейник Петька Семихвалов.

- Буза? - уже более заинтересованно переспросила Ксения.

- Бунт, Ксюшенька. Зековский бунт.

От этих простых слов девушка вздрогнула всем телом:

- Но это...

- Ага. Хуже не придумаешь.

- Тебя могут убить?

- Могут. - Автоматически брякнул Кулин и лишь после того как девушка, чуть не плача, стала покрывать поцелуями его лицо, причитая: "Миленький, ты уж там поосторожнее!.. Не дай Бог... Как же я без тебя?.." - понял, что сболтнул лишнего. Хотя, каким-то краем сознания, бесконвойник отметил, что этот взрыв эмоций был несколько нарочитым, будто бы вся эта вспышка являлась актерской игрой, игрой весьма профессиональной, качественной, но все равно в ней наличествовал некий оттенок искусственности и искренности не до конца.

- Ну что, ты... Что, ты... - слов утешения Николай не находил, да и не нужны они были в любом случае, будь это поведение притворным или, наоборот, нелицемерным.

- Я... Я боюсь... - всхлипывала девушка.

- Да чего тебе бояться?.. Это же там, за забором, за колючкой, за высокими и мощными стенами... Не плачь, милая...

- Козел! - с ненавистью вдруг выплюнула Ксения и отпихнула от себя Кулина. - У меня подругу мочканули! Понял, ты!..

Не обращая внимания на "козла", за что с кем угодно другим Куль немедленно разобрался бы, хотя по воровским понятиям действительно был "козлом", бесконвойник, преодолев сопротивление упершихся в его грудь ладоней, вновь крепко прижал к себе девушку. Та разрыдалась еще сильнее, втискиваясь в волосатую грудь Николая, слово желая проскользнуть прямо внутрь, сквозь ребра, в грудную клетку и спрятаться там, между легкими и сердцем, скрываясь от ужаса, который непременно останется снаружи.

- Она здесь, в женской зоне была... - голос доносился невнятно и Куль скорее угадывал во всхлипах слова, чем действительно слышал членораздельную речь. - Я навещала ее... А сегодня утром... Ночью ее убили!.. Падали, суки, прошмандовки! Ненавижу!

Кулин все пытался сообразить, как надо отреагировать на эту эскападу, то ли обнять покрепче, то ли забормотать нечто невнятное и ласковое, но Ксения сама подсказала выход:

- Коленька, люби меня! Люби!..

И девушка, резко отстранившись, сдернула с себя простыню и замерла, обнаженная, перед бесконвойников в позе прекрасной морской звезды.