По всей дороге, вплоть до железного щита открыл смертельный покос, но победа ему не светила. Отчаянная вылазка дала короткий перевес, но после малой заминки со всех сторон устремились ответные раскаленные стрелы, разрывая, кромсая на куски могучее тело. Еще руки подчинялись ему, но сердце сбилось с ритма.

Буга прижался жаркой щекой к ледяному насту и с облегчением понял, что может наконец отдохнуть.

Больше никуда не надо спешить. Кто-то бережно поднял его на руки и покачал над землей, как в раннем детстве баюкала матушка. Он попытался вырваться, чтобы продолжить бой; тихий размеренный голос его успокоил: "Хватит! Сколько можно драться... Остынь!" — "Не я начал, — оправдался Буга. — Я всегда только защищался". "Чего уж теперь, — ровно продолжал голос. — Лучше загадай желание. Какое у тебя желание?" — "Полететь, — обрадовался Буга. — Я давно не летал!" — "Нет ничего проще", — обнадежил голос, и Буга с удивлением обнаружил, что впрямь сидит за штурвалом турбоносца, забирающего под острые крылья облака, планету и звезды. Никогда у него не было машины, которая так безупречно слушалась малейшего прикосновения. Буга звонко рассмеялся, утирая ладонью слезы счастья. Вот и пришло к нему постижение сути вещей. Человек рожден реактивным штопором, а не сопливой козявкой. Чтобы это понять, надо всего лишь умереть.

Через целые столетия пробился к нему озабоченный голос Кима.

— Аккуратнее, хлопцы, аккуратнее... Клади на сидение — и по газам! Уходим, хлопцы, уходим...

"Неужели опять?" — с отвращением подумал Буга.

Часть третья

Глава 1

ОДНИМ МАНЬЯКОМ МЕНЬШЕ

В рыночную эпоху Поюровский пришел не с голыми руками. Еще по прежним, по советским временам наладил частную практику, которой позавидовал бы любой американец. Он успешно пользовал ото всех напастей: резал рак, изгонял порчу, дробил камни в почках и оживлял осоловелых импотентов до жеребячьего состояния, но попасть к нему на лечение было трудно, в отборе пациентов он был чрезвычайно осмотрителен, что только придавало ему известности. Редкий больной, кому мошна или положение позволяли, не стремился к нему на прием, поэтому спектр, разброс клиентуры получился широкий: от нахрапистых теневиков до субтильных, застенчивых в быту членов ЦК КПСС. К девяностым годам, к началу свободы, у него уже составился некий капиталец, а связи наладились такие, с которыми не пропадешь и в тюрьме. Тем более, что по необъяснимому социальному феномену почти все его бывшие пациенты, уголовные авторитеты и партийные боссы, совокупясь в светлом порыве к капитализму, за короткий промежуток времени (два-три года) заняли главенствующие позиции в обновленном государстве.

При новом режиме Поюровский мог получить все, чего душа пожелает, хоть пост министра здравоохранения, хоть луну с неба, но тут он сплоховал. То ли возраст тому виной (зашкалило за пятьдесят), то ли чересчур радужные открылись взору перспективы, но в нем словно произошло раздвоение личности: талант вступил в противоречие с натурой и разум устремился в двух противоположных направлениях: в сторону Нобелевской премии, которую он безусловно мог отхватить за сенсационные разработки в области эндокринологии, и туда, где в забронированных сейфах, укрытые от света, хранились магические груды зеленоглазых банкнот. Разумеется, оба направления где-то неизбежно пересекались, но одной жизни могло не хватить, чтобы добраться до пункта пересечения.

Свой оригинальный бизнес он начинал исподволь, преодолевая некое внутреннее моральное сопротивление, но постепенно увлекся и открыл в торговле человеческим сырцом много привлекательных сторон. Главное, в этом деле удачно совмещались три очень важных константы: солидная, не зависящая от случая прибыль (рынок неограниченный, конкуренция нулевая), прекрасные возможности для сугубо научных исследований и третье, основное, — полный простор для глубоких метафизических изысканий в области духа.