Прогуливаясь с Доун, я сказал:

– В школе мы посещали завод в Миниозисе, где выращивают универсальных человеческих клонов для получения частей тела и органов. Мне было всего семь. Я просто заглянул в дверь первого помещения и так испугался, что не стал заходить внутрь, поэтому так и не увидел всего этого вблизи. Одного взгляда издалека на эти бледные тела, плавающие в желтой жидкости, хватило, чтобы долгие годы мучиться кошмарами.

– Они оскорбляют что-то в нас на самом примитивном уровне, – призналась Доун. – Наша биологическая программа восстает против этого. Во всяком случае, поначалу. Но все делается во благо. Клоны страдают не больше, чем наш маленький зверинец.

Там были помещения с высокими потолками, похожие на склады, где из безголовых поросят выращивали больших безголовых свиней. В стойлах, выстроившихся вдоль стен самого большого зала, на рудиментарных, полусформировавшихся, похожих на ласты ногах стояли коровы. Без своих массивных голов и спокойных морд они выглядели уже убитыми, хотя слегка перетаптывались и можно было разглядеть, как пульсируют их бока (это кабели, вставленные в обрубки шей, накачивали воздух в легкие; ведь у них имелись легкие?).

Там были калианские глебби, хотя и немного.

– Обычно у них есть чешуя, – добавила Доун, – но нашим клиентам не нужно беспокоиться об этом.

На каждой освежеванной, блестящей живой туше стоял свой собственный идентификационный штрих-код, нанесенный нетоксичными чернилами, что-то вроде клейма.

Это напомнило мне о глебби, которых пасла Зуль, излишне любопытная калианская народная героиня, попавшая в сети дремлющего, но все еще смертоносного бога Уггиуту.

Мне нравились люди в «Продуктах»; мой непосредственный начальник и все коллеги по обслуживанию клиентов, за исключением одного даквибца, представителя той разновидности инопланетян, с которой я никогда раньше не работал. Он напоминал борзую-альбиноса на задних лапах, его розовые глаза нервировали козлиными радужками (а от голого тела, соответственно, исходил нервирующий козлиный запах). Его наняли по какой-то правительственной программе межпланетных отношений, и всякий раз, когда он считал, что им пренебрегли, выражал свое недовольство высоким визгливым, едва связным голосом. А еще он специально выделял слизь из желез в уголках рта, а та пахла, как гниющие зубы. Однажды я видел, как он оскорбил моего босса в разгар бессмысленного спора, и начальник мягко ответил: «Федадар, я признаю ваше право выражать свое недовольство в соответствии с вашей культурой, и здесь, в «Продуктах» мы готовы приспособиться к вам всеми возможными способами. Я уверен, мы сумеем немного снять с вас давление и так далее и тому подобное». Могу сказать только, что Федадару повезло не узнать, как я выразил бы свое неудовольствие, если бы он в меня плюнул. Я надеялся оставить позади времена убийств.

(Сейчас я вижу Федадара. Он тоже сидит прямо, только вот упавшая опора потолка пробила его от плеча до самого паха, и между половинами тела зияет дыра. С уголка морды свисает резиновая струйка подсыхающей слюны.)

Через неделю после начала работы в «Продуктах», я познакомился с отцом Салит, который тоже оказался на удивление открытым и дружелюбным.

Он специально разыскал меня и представился. Я видел его раньше и уже знал, кто он такой, но слишком нервничал, чтобы подойти. Отец Салит был красив и исполнен достоинства в своем черном деловом костюме, хотя по-прежнему носил синий тюрбан. Пожимая мне руку, Петар Екемма-Ур улыбнулся и сказал:

– Приятно познакомиться, Кристофер… Значит, вы друг Салит.