Я вцеплялся ногтями в ее запястья. Вцеплялся в лицо. Защищая глаза, она сощурилась. Габи была огромной. Она никак не могла набрать такой вес с тех пор, как я видел ее в последний раз. Однако комичным – или трогательным – было то, что она по-прежнему носила свою старую сумочку… вот только ее жирная рука стала слишком большой, чтобы накинуть на нее ремешок. Вместо этого он опоясывал ее черный халат так, что Габи носила клатч как борсетку.

Я был уверен, что мое лицо почернело. Воздух кололся и шипел, будто его наполнял рой огненно-красных микроорганизмов. Я даже не мог произнести имя Габи, чтобы взмолиться о пощаде. Я бил и пинал ее ногами. Расцарапал лицо ногтями. Попытался просунуть пальцы ей под веки, чтобы выдавить глаза, но она зарычала и, отняв меня от стены, снова в нее впечатала. Моя левая нога распрямилась скорее в судороге, чем атакуя, и ударила по сумочке. Та отстегнулась от многокилометрового ремня, обвивавшего Габи, и упала на пол. Раздался тяжелый грохот.

– Идиот! – взревела Габи и с презрением отшвырнула меня. Я стукнулся сильнее, чем клатч, и с жалобным стоном втянул в себя воздух, словно человек, вынырнувший на поверхность после того, как чуть не утонул. Глаза наполнились слезами, пальцы царапали пол. Я чувствовал, что балансирую на грани между сознанием и беспамятством.

Габи наклонилась поднять свою сумочку. Я сквозь слезы наблюдал: было слишком жутко, чтобы посмеяться над тем, как она не смогла опуститься на колени и ей пришлось наклониться, преодолевая препятствие в виде самой себя. Толстые обрубки пальцев ухватились за ремешок, но когда она потянула сумочку к себе, я увидел, как из той выпал крохотный планшет.

Ее планшет. Неужели красный чип, чип Марии с «Некрономиконом» все еще внутри? Неудивительно, что Габи так отчаянно пыталась защитить эту вещь…

Я поджал под себя колени. Потянулся к стулу, чтобы приподняться… ухватился за него, пытаясь не упасть. Микроорганизмы в воздухе по-прежнему пылали. Казалось, из их ярких крапинок состоял воздух, состояло все вокруг, но только теперь я смог их увидеть.

Планшет был спасен. Выпрямившись и оставив сумочку там, где она лежала, Габи снова посмотрела на меня, прижимая карманный компьютер к груди. Нет… не просто прижимая. Она вставляла его в себя. В то отверстие, где когда-то сквозь прозрачное стекло виднелось ее татуированное сердце. Габи для сохранности спрятала свое драгоценное устройство с его бесценным содержимым в самой себе.

– Ты слеп, – фыркнула она. – С таким же успехом ты можешь быть и мертв.

– Габи, – выдавил я. Теперь я мог, пошатываясь, убраться с ее пути. Но она не торопилась. Я видел, как быстро Габи способна двигаться.

– Тебе повезло, Кристофер. Сейчас ты умрешь. И тебя здесь не будет, когда откроются все двери. Это свело бы тебя с ума. Заставило бы такого слепца, как ты, вырвать собственные глаза…

Она вытянула перед собой огромные мясистые руки. Мне казалось, что те никогда не покидали моего горла. Когда она подступила, я почувствовал вонь ее внутренностей из зияющей дыры между покачивающимися планетами груди.

Отпрянув, я всхлипнул:

– Габи, пожалуйста, не надо!

– Смерть…

– Габи…

– Смерть, сладкая смерть для маленького Кристофера, – прошептала она, словно желая успокоить меня.

Я кружил, пока не оказался над ее сумочкой, и тогда опустился на корточки и запустил внутрь руку.

– Умри! – взревела Габриэль, и это прозвучало так, словно ее горлом заорала дюжина мужиков. Лавина мертвенно-синего мяса в размытом черном пятне. Я вытащил из сумочки маленький нелегальный пистолет, который Габи начала носить после нескольких изнасилований еще до нашего знакомства.

Лавина почти обрушилась на меня. Я наставил на нее пистолет.