Итак, среди нас была современная девушка. Интересно, мужчины за другими столиками поглядывали на нее с убийственным презрением или тайной жаждой? И с тем, и с другим, я уверен.

Она была очень, очень хорошенькой. У нее имелся тот юношеский жирок, который я находил привлекательным. Можно было предположить, что ей что-то около двадцати лет. Сжатые губы девушки чуть изгибались в безотчетной улыбке, пока их хозяйка просматривала открытую перед ней массивную книгу. Эти губы были очень полными – верхняя, выгнутая луком, возможно, чуть полнее нижней – и темнее, чем кожа ее нежного лица. И глаза, миндалевидные, блестящие черные глаза. А черные брови, хотя и не были излишне густыми, сходились в одну непрерывную линию над переносицей, что на миг напомнило мне о художнице древней Земли Фриде Кало. Традиционно калианские мужчины и женщины сбривали брови в этой точке, чтобы разделить их. Итак, у нас, возможно, еще один вызывающий жест.

Но у девушки все же было одно очевиднейшее клеймо конформизма – ритуальные шрамы, которые просто обязана получить каждая калианская женщина в тот день, когда у нее начались первые месячные. Шрамы, как мне казалось, мало отличались друг от друга, по крайней мере, на мой нетренированный взгляд. Они были только на лице. Три линии начинались чуть выше середины единственной брови девушки и расходились веером по лбу, напоминая трезубую вилку. Они выглядели почти как преувеличенные морщины от напряжения или сосредоточенности.

Кроме того, у нее было по шраму на обеих щеках. Эдакие лежащие на боку буквы V, направленные остриями к ноздрям так, что верхние линии изгибались вдоль скул, а нижние спускались к краю челюсти.

Шрамы были волнистыми и приподнятыми, как келоиды. И темными, как губы девушки, но в них имелся и какой-то серебристый отблеск. Насколько понимаю, когда у калианок впервые начиналась менструация, ее испачканную одежду сжигают, а затем втирают пепел в вырезанные на лице раны, чтобы придать зажившим шрамам особый вид.

Отметины прелестной молодой женщины одновременно ужасно ее уродовали, являясь своего рода печатью презрения к ней, и в то же время странным образом подчеркивали красоту.

На девушке была черная футболка, немыслимо обнажавшая руки – бледно-серые и мягкие на вид. Обтягивающая, она подчеркивала тяжелые округлости груди. Я увидел дразнящий живот, а нижнюю часть тела стягивала длинная юбка цвета золотистый металлик. Ноги девчонки были босые.

Когда я поднял взгляд от ее ног к глазам, то увидел, что те смотрят на меня. У них не было ни белков, ни радужек, ни зрачков, чтобы точно определить, что они направлены в мою сторону, но я чувствовал на себе их взгляд. Возможно, девушка почувствовала на себе мой.

Я неловко улыбнулся ей.

Мне показалось, уголки ее губ, и без того слегка улыбавшихся, еще больше приподнялись.

Не успев понять, что делаю, я направился к ней. Потом до меня дошло, что я хотел спросить, где мне найти типа по имени Рабаль. Возможно, она знает о его репутации и придет в ужас от одного упоминания такого имени, но это было единственное оправдание, которое я смог придумать в тот миг.

Не успел я добраться до ее стола, чья-то рука легонько схватила меня за локоть. Я обернулся и увидел невысокого, пухлого калианца в красной атласной пижаме. Он улыбнулся мне, сверкнув зубами на лице цвета грифельной доски, и прошептал:

– Привет, друг… Эй, ты не должен разговаривать здесь с девушками, приятель. Не разрешается. То есть им это запрещено. Я не собираюсь указывать, что ты должен делать, дружище… Я только не хочу, чтобы ты разозлил какого-нибудь ревнивого мужа.

Тогда я вспомнил, что калианским женщинам не разрешается разговаривать вне дома. А иногда и дома. Женский голос считался «непристойным».