Виктор неглупый парень, память у него великолепная, но неужели он так будет всю жизнь нуждаться то в узде, то в подхлестывании? Сила воли — это прежде всего упорство, способность к длительному испытанию. Вспышка решительности может быть и у безвольного человека. Ну ладно, пусть Виктор не хочет учиться в вузе. Это вовсе не обязательно. Можно быть рабочим и стремиться к знаниям. Но если в наш век интеллекта все сводить, как говорит Виктор, ко «вкалыванию», тогда даже рожденный летать начинает ползать.

Она понимает: какое-то время Виктор ради нее старался быть лучше. Но разве это верно, если весь жизненный фундамент — только такое чувство? Можно ли все сводить только к чувству?

Лешка остановилась возле чугунной ограды набережной. Красавица яхта, ловко проскользнув между другими, пришвартовалась к хлюпающему причалу. На него соскочил с яхты высокий юноша. «Да это же Игорь Сергеевич! — узнала Лешка. — Ну почему у Виктора нет той одержимости, что делает человека прекрасным? — с тоской подумала она. — А может быть, я не вижу этого, потому что не люблю его по-настоящему? А то, что было: привязанность, долг, стремление помочь человеку выкарабкаться из ямы? Нет, нет, — испуганно отогнала она эти мысли, — Сегодня же напишу ему хорошее-прехорошее письмо…»

В двух кварталах от основного здания университета, между высокими строениями, расположился химический городок: лаборатории, столовая, библиотека.

За корпусом кафедры физической химии притаилась любезная сердцу каждого студента-химика «зеленая аудитория» — небольшой, совсем домашний сад — место зубрежек, свиданий, обмена шпаргалками и горестями провалов.

…Лешка вошла в здание химфака, и ее сразу охватил какой-то особый запах: сложное сочетание хлора, бензола и, пожалуй, йода. Но все это было выражено не резко, а в намеках, как запах морских водорослей.

С утра сегодня слушали лекцию профессора Гнутова. Ровным бесстрастным голосом он вещал о методе Канниццаро, законе Дюлонга и Пти, и Лешке казалось, что она недостаточно заинтересованно относится к лекции и потому ее клонит ко сну.

В перемену она и Саша Захарова побежали в библиотеку захватить рекомендованный профессором «Курс общей химии» — книжку в три обхвата, которую они теперь по очереди победно таскали под мышкой.

Предстоял практикум в лаборатории.

Собственно, лаборатория их, «первачков», малоинтересна: плитки, склянки да самые примитивные весы и единственный аппарат Киппа для получения газа.

Вот у четвертых и пятых курсов — это лаборатория! Сросшиеся, словно близнецы, стеклянные газометры, лампы Бартеля, вакуумные шкафы с манометрами. А экспериментаторы, колдуя над печами, произносят почти по-германовски заклинания: «Три точки… три точки..»

Лешка выспросила у ребят, какую температуру дает муфельная печь, что означает белый диск электронного потенциометра, разрисованный красными нитями отметок. И пришла в восторг, узнав, что тигельная вакуумная печь дает температуру тысячу шестьсот градусов.

На дверях каждой лаборатории висят инструкции по технике безопасности. Лешке особенно нравились запреты: без особого разрешения не пробовать на вкус какие-либо вещества, не засасывать ртом через пипетки кислоты и щелочи, не пить воду из химической посуды и не разбавлять серную кислоту водой.

Или вот: как применять асбестовые одеяла, если загорятся жидкости?

Опасна ртуть: возможны взрывы при выделении водорода… Кругом опасности!

На химфаке из поколения в поколение передаются страшные истории о недостаточно осторожных и невнимательных химиках.

Да, дело она выбрала не безопаснее, чем было на химкомбинате. И тем лучше!

В лаборатории первого курса на стене висит большой портрет основателя физико-химического анализа Н.