О существовании ребёнка я уже знал. Наверняка именно для Беатрис предназначалась французская кукла, купленная Джонсом в Париже.

— Форма одежды? — спросил я.

— Самая обычная. Это же не официальный приём.

Нашу беседу прервал пронзительный свисток, и тотчас тихая улица наполнилась людьми в форменной одежде, бегущими к одной двери. Мы с Джонсом были сторонними наблюдателями. Проведение операции Лестрейд взял на себя и первым взлетел по ступеням и схватился за ручку. Дверь была заперта. Мы видели, как он сделал шаг назад, отыскал дверной звонок и принялся нетерпеливо трезвонить. В конце концов дверь открыли. Вместе с полицейскими Лестрейд ворвался в дом. Мы вошли следом.

Я не ожидал найти в «Бостонце» столь вопиющее изобилие, хотя инспектор Грегори нас предупредил. Требек-стрит — улица узкая и плохо освещённая. Но через входную дверь мы сразу попали в сияющий мир зеркал и люстр, мраморных полов и потолков с орнаментом. Стены почти целиком были увешаны картинами в позолоченных рамах, в основном, принадлежавшими кисти известных американских художников… Альберт Пинкам, Томас Коул. Все, кто бывал в «Юнион Клабе» на Парк-авеню либо в музее «Метрополитен» на 60-й улице, почувствовали бы здесь дыхание родных краёв, к чему наверняка и стремились здешние хозяева. На стойке для газет у входа были только американские издания. На отполированных до блеска стеклянных полках выстроились шеренги бутылок, в основном американского производства… виски «Джим Бим» и «Олд Фицджералд», экстрасухой джин «Флейшманн». В парадной зале было не менее пятидесяти человек, и я услышал разноголосый говор, по акценту это были жители Восточного побережья, Техаса, Милуоки. Молодой человек в смокинге играл на фортепиано, крышка была снята, и виднелись струны и молоточки. Он остановился, едва мы вошли, и сидел, не поднимая глаз от клавиатуры.

Полицейские уже двигались по залу, и я чувствовал негодование гостей — мужчины и женщины, все в шикарных вечерних туалетах, вынуждены были расступиться, чтобы пропустить полицию. Лестрейд решительно прошествовал прямо к бару, будто намеревался заказать выпивку, и бармен смотрел на него с отвисшей челюстью. Джонс и я держались в тени. Мы оба сомневались в разумности этой операции и оба толком не знали, с чего начать. Двое полицейских уже поднимались по лестнице на второй этаж. Остальные стояли у дверей, чтобы никто не мог войти или выйти из клуба без их ведома. Скажу честно, работа столичной полиции произвела на меня большое впечатление. Все вели себя дисциплинированно, действовали организованно, даже если и не представляли, насколько я мог судить, зачем сюда пожаловали.

Лестрейд продолжал разглагольствовать с барменом, и тут открылась боковая дверь, и появились двое. Я сразу их узнал. С Эдгаром Мортлейком мы уже встречались. На сей раз он появился в обществе своего брата. Как и сказала нам служанка в Блейдстон-хаусе, они были очень похожи (оба были в строгих вечерних костюмах), в то же время необычайно и удивительно разные, будто художник или скульптор взял за основу одного и сделал из него более грубую и буйную версию. У Лиланда Мортлейка были такие же чёрные волосы и маленькие глазки, как у брата, но не было усов. Он на несколько лет постарше, и эти годы дали о себе знать: лицо более мясистое, губы потолще, на лице обосновалось презрение. Он был чуть ниже брата, но я сразу понял, не успел он открыть рот: главную партию в их дуэте исполняет именно он. Эдгар стоял чуть позади — для него это было естественным.

Лестрейда они не заметили — или сделали вид, что не заметили.