После завтрака Симкокс возобновил атаку.

— Сэр, поскольку мистер Дарем отсутствует, слуги считают… Вы оказали бы нам большую честь, если бы стали нашим капитаном в предстоящем матче «усадьба против деревни».

— Я не крикетист, Симкокс. Кто ваша лучшая бита?

— У нас нет никого лучше, нежели младший егерь.

— Тогда сделайте капитаном младшего егеря.

Симкокс помялся и вымолвил:

— Дела всегда идут успешнее под началом джентльмена.

— И скажите ему, чтобы поставил меня в хвосте, чтобы мне отбивать не в первую очередь, а, скажем, восьмым, но только не первым. Передайте ему это, так как я все равно раньше времени на поле не появлюсь.

Морис прикрыл глаза, ощущая недомогание. Возникало чувство, о происхождении которого он старался не задумываться. Обладай он религиозным мышлением, он назвал бы это раскаянием, однако он сохранял душу свободной, несмотря на смущение.

Морис ненавидел крикет. Крикет требовал точности удара, на которую Морис был неспособен, и хоть он часто это делал ради Клайва, играть с социальной неровней не любил. Футбол другое дело — там он проявил бы себя, но в крикете его могла переплюнуть любая деревенщина, и он считал это неприличным. Услыхав, что его команда выиграла жеребьевку, он еще полчаса не выходил на поле. Миссис Дарем в компании нескольких друзей уже сидела под навесом. Все были очень спокойны. Морис, присев на корточки, наблюдал за игрой. Все происходило точно так же, как в прежние годы. Остальные игроки его команды были из прислуги. Они собрались в дюжине ярдов поодаль вокруг старого мистера Айрса, который считал очки: старый мистер Айрс всегда считал очки.

— Капитан поставил себя первым, — сказала какая-то леди.

— Джентльмен никогда так не поступил бы. Меня очень занимают подобные мелочи.

Морис возразил:

— Очевидно, капитан, у нас лучший игрок.

Она зевнула и тут же начала критиковать: у нее было предчувствие, что этот человек излишне самонадеян. Ее слова лениво падали в летний воздух. «Он собирается эмигрировать — удел энергичных», — сказала миссис Дарем, и это вывело их на политику и на Клайва. Уткнув подбородок в колени, Морис размышлял. В нем поднималась волна неприязни, но он не знал против чего ее направить. Говорили ли дамы, блокировал ли Алек свечи мистера Борениуса, хлопали ли деревенские или не хлопали — он чувствовал себя несказанно подавленным, словно проглотил неизвестное лекарство, словно разрушил свою жизнь до основания и не ведал, что готово рухнуть в следующий миг.

Когда он взял биту, все началось снова, так что первый мяч пришлось принимать Алеку. Его стиль изменился. Отбросив осторожность, он с силой послал мяч в папоротник. Подняв глаза, он встретил взгляд Мориса и улыбнулся. Потерянный мяч. В следующий раз он попал в границу. Он был нетренирован, но имел строение крикетиста, и игра начала походить на дело. Морис тоже разыгрался. Его разум прояснился, и он чувствовал, что они против целого света, что не только мистер Борениус и полевые игроки, но и публика под навесом, и вся Англия тесно окружили игровые воротца. Они играли ради друг друга, ради их хрупких отношений — если один падал, бежал другой. Они не замышляли миру никакого вреда, но, поскольку тот атаковал, они должны были отвечать, они должны были стоять на страже, а затем громить со всей силой, они должны были доказать, что когда двое соберутся вместе, большинство не восторжествует.